Четыре – число смерти - Натан Зутт

Юноша направился на север, через поля, затем через деревню, а потом и через знакомую гать. Он шёл быстро, боясь опоздать. Вдруг монах станет ругать его за опоздания или вовсе перестанет тратить на такую бестолочь своё время? В голове у Чженя роился целый улей страхов и сомнений, и с каждым шагом ему приходила новая страшная мысль. Что, если монах откажется дальше учить его, что, если монах однажды затребует денег за обучение, что, если монах попросту покинет свою обитель на холме и отправится в паломничество? Чженю отчего-то казалось, что если он сможет обдумать каждый неприятный исход, представить себе каждый пугающий его вариант, то они уже точно не сбудутся.

На середине подъёма на холм боль в спине начала медленно отступать. Чжень добрался до ворот храма и позволил себе несколько секунд отдыха. Солнце ещё не стояло в зените, а значит, время было. Парень перевел дыхание, закрыл глаза и только после этого ударил кулаком по деревянным воротам. Эти ворота установили всего год назад, на случай, если нападение Саранчи повторится. «Тогда, – решили выжившие, – лучше укрывать всех жителей деревни в укреплённом храме на холме».

Чжень постучал снова, и ворота отворились. Громадная туша монаха возвышалась в проёме, необъятный живот учителя, казалось, был готов спихнуть Чженя с холма. Ши Даоань улыбнулся, и его рот буквально разрезал лицо на две равные половины. Казалось, что таким ртом монах может запросто откусить голову незадачливому мирянину.

– Можешь ещё отдохнуть, ты прибыл раньше срока, – Ши Даоань отошёл в сторону, пропуская юношу во внутренний двор. Чжень поклонился и шагнул в ворота.

– Я боюсь, учитель, что чем больше отдыхаю, тем менее готовым становлюсь, – робко произнёс Чжень.

– Чушь! – Ши Даоань запер ворота и взялся за копьё, приставленное к частоколу. Рядом стоял и тренировочный посох, приготовленный специально для его ученика. – Может, твоя решимость и тает, но тело только набирается сил. Садись и отдыхай, я скажу, когда мы начнём тренировку.

Юноша не стал спорить. Он прошёл на середину двора и уселся на землю, закрыл глаза и перестал думать о чём-либо, кроме собственного дыхания. Первое, чему научил его монах, почти сразу же после смерти отца Чженя, было умение полностью очищать свой разум. Не двигаясь, не позволяя себе лишних мыслей, юноша просто дышал и восстанавливал силы, до тех пор пока не услышал негромкий хлопок. Чжень открыл глаза. Учитель стоял перед ним, положив копьё себе на плечо. Посох Чженя лежал у его ног.

– Я говорил, что сегодня у тебя первый экзамен? – спросил монах, по-прежнему улыбаясь. На его лысой голове уже выступили первые капли пота. Ши Даоань начинал потеть сразу же, как только выходил на солнце.

– Нет, учитель, – спокойно ответил юноша, поднимаясь на ноги. Колени предательски хрустнули, заныли суставы, но Чжень не позволил себе стона или хотя бы гримасы боли. Не перед монахом.

– Я не могу точно вспомнить дату, – извиняющимся тоном объяснил монах и развел руками в стороны. – Поэтому долго сомневался, когда лучше будет провести экзамен. Но сегодня ты прибыл раньше срока, и я решил, что это знак.

Чжень ничего не ответил. Он испугался, но всего на секунду, а потом усилием воли подавил свой страх. В голову его полезли новые тревожные мысли, но юноша смог сдержать их. «Не сейчас, – сказал он себе. – Не во время тренировки».

– Это первый, самый простой экзамен, который ты должен будешь сдать, пока учишься игре Жабы. Всё, что тебе нужно будет сделать, – это увернуться или заблокировать один мой выпад копьём. Понятно?

– Да, учитель. – Чжень взял посох так, как учил его Ши Даоань. Парень даже не испытал радости оттого, что сегодня обойдётся без изнурительных тренировок. Чжень никогда не отлынивал от труда, как в поле, так и в храме. Он взваливал на себя ровно столько, сколько могло выдержать его молодое тело. Он выполнял всё, что поручали ему мать и учитель, и никогда не жаловался. Так или иначе, но радость от приятной новости мимолетна, ведь если приятная новость вдруг обернётся дурной, печали будет куда больше. Этой мудрости также обучил его Ши Даоань. Потому Чжень просто принял боевую стойку и запретил себе думать. «Не во время боя», – сказал он себе.

Ши Даоань сделал шаг назад. Второй, третий. Он смотрел прямо в глаза своему ученику и не прекращал улыбаться. Копьё его было направлено прямо в лицо Чженя, и держал его монах на вытянутой руке. У обычного человека рука бы задрожала через десять, может, пятнадцать минут. У слабого – ещё раньше. Профессиональный воин мог стоять так час или два. Пределов Ши Даоаня Чжень не знал и не был уверен в том, что они существуют. Семейство лягушек, живущее в высокой траве, выросшей вокруг дома монаха, одобрительно заквакало. Юноша не отводил взгляда от своего учителя.

Монах не двигался, но самому Чженю не запрещал этого. Юноша начал медленно обходить Ши Даоаня, а толстяк, так же медленно и спокойно, поворачивался вокруг своей оси. Оба они не прерывали зрительный контакт ни на секунду, и, встав спиной к солнцу, Чжень остановился. Монах улыбнулся ещё шире.

– Умно, – только и сказал он. Копьё всё ещё было нацелено в лицо ученику.

– Если я нападу на вас, – тихо спросил Чжень, – то не сдам экзамен?

– Не льсти себе, – ответил монах. Шевелился лишь его рот. Руки, плечи, даже щёки оставались при этом неподвижными. – Если попытаешься атаковать, то откроешься и точно не сможешь заблокировать мой удар.

Чжень хотел было кивнуть, но сразу же одумался. Стоит лишь на короткое мгновение выпустить из виду учителя, как тот бросится на него. Единственный способ достойно выдержать этот экзамен, это оставаться готовым столько, сколько потребуется. Жаба – терпеливое животное. Чжень стоял и стоял, лишь иногда меняя позу, чтобы не затекали ноги и руки, и не отводил взгляда от своего учителя. Монах же и вовсе не шевелился, продолжая держать копьё на вытянутой руке. Солнце медленно двигалось по небу, по лицу монаха по-прежнему струился пот, а воздух наполнился жужжанием множества насекомых. Несколько комаров сели на лысую голову Ши Даоаня, огромная жирная муха опустилась на его руку. Ещё один комар начал летать вокруг лица Чженя, но юноша не обращал на него внимания. Он был сильнее мелких раздражителей, потому что Жаба – терпеливое животное. Его разум был чист, а его дух силён. Когда новое насекомое уселось на веко монаху, Чжень не позволил себе даже злорадной усмешки. Несколько комаров