Четыре – число смерти - Натан Зутт

также распределились по телу самого юноши – парочка сосала кровь из щеки, один заполз под рубаху. Все эти укусы парень мог терпеть бесконечно долго, его кожа была грубой и привыкшей к насекомым. Куда страшнее было отвлечься на надоедливое жужжание, хотя бы на секунду.

Прошел ещё час, затем ещё один, и Чжень снова сменил стойку. Уставшая спина уже начинала давать о себе знать, а в коленях появилась первая дрожь. Солнце уже медленно закатывалось за холм. Юноша сделал несколько приставных шагов, двигаясь в сторону, и снова Ши Даоань поворачивался следом за ним. «Скоро, – подумал Чжень. – Как только я покажу первые признаки усталости, он сделает выпад. Я мог бы попытаться прикинуться уставшим, но боюсь, такой опытный воин сразу же меня раскусит». Юноша задумался. Он представил себе, как можно оступиться, чтобы спровоцировать учителя, и уже через мгновение понял, что совершил ошибку. Стоило ему занять свой разум лишними мыслями, стоило ему на долю секунду выпустить Ши Даоаня из фокуса своего восприятия, как огромная, жирная туша метнулась в его сторону. Чжень попытался выставить посох перед собой, но движения его были бесконечно медленными, по сравнению с манёвром толстого монаха. Древко копья ударило парня в грудь, и Чжень упал на траву.

– Неплохо, – честно признался Ши Даоань, подавая руку ученику. – Но недостаточно для первого языка Жабы.

– Простите, учитель.

– Чушь, – рассмеялся толстый монах. Он поднял парня, поставил на ноги и стряхнул грязь с его спины. – Я тоже не сдал с первой попытки.

– А кто-то сдавал? – Чжень улыбнулся, надеясь услышать отрицательный ответ. Он сразу же пожалел об этом, ведь надежда ведёт лишь к большим страданиям.

– Конечно, – пожал плечами Ши Даоань. – Мой учитель, например. Или, говорят, игра Тигра становится сложнее к самым высшим ступеням, а начальные постигают чуть проще. Но тебе нужно отдохнуть. Иди в дом и разведи огонь. Выпьем чаю, обсудим твой бой.

– Я ведь проиграл потому, что не смог очистить разум, – с грустью вздохнул ученик. – Я и сам это понимаю.

– Ты ничего не понимаешь, – со смехом заявил Ши Даоань. – Заткнись и ставь воду. Я хочу выпить чаю и рассказать тебе, насколько я хорош, особенно на фоне такого малька, как ты.

Юноша молча повиновался. Он вошёл в дом, положив посох на деревянный пол. В центре комнаты был небольшой участок выложенный камнем, и на нём небольшой очаг, рядом с которым лежал заготовленный хворост. Ши Даоань раньше готовил себе на улице, под небольшим навесом, и летом, и зимой, но изменил своим привычками с появлением Чженя.

Когда огонь был разведён, монах вошёл в дом и уселся на пол. Он отодвинул в сторону кусок половицы и положил в свой тайник сперва копьё, а потом посох. Юноша бросил быстрый взгляд на тайник, но почти сразу же отвёл его в сторону. Под полом у монаха хранился и гуань дао отца Чженя, которую Ши Даоань обещал на совершеннолетие отдать юноше. Это жуткое оружие больше всего походило на здоровенный клинок, попросту насаженный на древко.

Вскоре парню исполнится четырнадцать, и тогда отцовский гуань дао перейдёт к нему. Чжень старался не думать об этом. Каждый раз, когда в его голове возникал образ отца, он начинал сомневаться в себе и в том, что будет достоин этого оружия. Ши Даоань, между тем, достал из тайника небольшой холщовый мешочек и деревянную ложку. Монах аккуратно высыпал две ложки высушенных чайных листьев в котёл, который уже успел поставить Чжень, и убрал своё сокровище в тайник. После чего с довольным видом уселся рядом с учеником.

– Дело не в том, что ты не смог очистить разум, – заговорил толстяк, глядя в огонь. Чжень вздрогнул – он думал об отце и почти перестал замечать мир вокруг себя. – Дело в том, что я так и не смог объяснить тебе, как правильно очищать разум.

В голосе монаха чувствовалась и досада, и насмешка одновременно. Юноша повернулся к своему учителю и вежливо переспросил:

– Разве я не достигаю состояния полного пренебрежения, как вы меня и учили?

– Достигаешь, – кивнул толстяк. – Но почему-то считаешь, что в этом состоянии тебе нельзя думать. Нельзя размышлять и выстраивать стратегию.

– Вы сами говорили, что лишние мысли отвлекают меня, – удивился парень. Вновь жуткая жабья улыбка рассекла жирное лицо монаха надвое.

– Лишние отвлекают. А нужные – помогают тебе не умереть. Но знаешь, это и впрямь сложно – быть учителем. Я понятия не имею, как объяснить тебе разницу.

Толстяк рассмеялся и помешал чай небольшим половником. Чжень молчал, терпеливо ожидая объяснений. Через какое-то время Ши Даоань все же смог подобрать нужные слова.

– Я ведь не учу тебя думать, Чжень, – с улыбкой сказал толстяк. – Пока я только учу твоё тело быть готовым.

– Но ведь именно разум помешал мне победить, – тихо сказал юноша.

Ши Даоань не ответил. Он снял с огня котёл и поставил его на камни. Половником разлил чай по двум глиняным чаркам. Взял себе одну, затем кивком указал Чженю сделать то же самое. Мягкий травяной аромат убаюкивал и успокаивал. Сделав несколько глотков, монах снова заговорил:

– Тысячи вещей мешают победить. Помогает победить только одно – подготовка. Твоё тело ещё не было готово. Хорошее тело будет действовать, даже если голова будет от него отделена. Ты отвлекся на мгновение, а Жабе этого достаточно. Такова игра Жабы.

– Мой отец тоже не был подготовлен? – тихо спросил парень.

– Ты спрашиваешь об этом слишком часто. Думаешь, что мой ответ изменится? – монах сурово нахмурил брови, глядя на ученика. Чжень смутился и опустил голову.

– Простите, – тихо сказал он. – Я просто…

– Хочешь о нём поговорить, – уже мягче ответил Ши Даоань. – Понимаю. Но мой ответ тот же, что и в первый, и в сотый раз. Никто из вас, деревенских, не был готов к Саранче.

– Простите, – снова повторил юноша. Его учитель кивнул. Чай они допивали молча.

Чжень отставил кружку в сторону и поднялся на ноги. Ши Даоань только молча поднял вверх руку, в знак прощания. Юноша поклонился учителю и вышел из дома. Он медленно побрёл к воротам храма, осторожно и тихо поднял засов и снова обернулся. Поклонившись на этот раз и храму, и духу Атори, в честь которого это место и было построено, он вышел за ворота. После чего направился в деревню, по давно уже протоптанной дороге – спуститься с холма, пересечь гать и снова улечься спать на циновке дома. Чтобы вновь проснуться утром и отправиться в поле, сажать рис. Когда до дома оставались всего каких-то три-четыре ли, юноша увидел перед