как на вешалке бельё не хотелось, но просить, чтобы девушка отвернулась — вдвойне глупо. Она решительно потянула джемпер через голову. Ясное дело, майка увязалась за ним, оставив хозяйку топлес. Ржавикина поспешно привела себя в порядок, начала снимать брюки… боксёрки повторили тот же финт, что и майка. Чувствуя, что пунцовеет как варёный рак, Анита юркнула под одеяло, отвернулась к стенке, зажмурилась. И заснула на удивление быстро и сладко. Чем-чем, а бессонницей она никогда не страдала.
Когда Анита проснулась, на тумбочке у изголовья кровати лежала аккуратно сложенная бежева пижама.
— Спасибо, Нина, — поблагодарила она.
Наверху заворочались.
— Пожалуйста. Носите на здоровье, — донеслось оттуда.
Собственно, это была самая длинная фраза, какую она услышала от Дорадо за два дня полёта сквозь Солнечную систему. «Разговорчивость» девушки дальше «Доброго утра» и «Спокойной ночи» не заходила. Ржавикиной не составило труда диагностировать расстройство аутистического спектра. Пожалуй, она смогла бы помочь Нине. Но, во-первых, не за два дня, во-вторых, не тогда, когда головы участников экспедиции заняты «семинаром по бессмертию» или что там предполагается. Она твёрдо пообещала себе поработать с соседкой по каюте на обратном пути.
Выполнить обещание Анита Ржавикина, заведующая сектором Лунного карантина, лучший врач-нейрофизиолог Земли, не смогла. По причине более чем уважительной.
Глава 12. Воскресшие из мёртвых
Елена открыла глаза. Белёный потолок, обитые шпалерами стены. Да, именно в этой комнате она уснула вчера. Перина была непривычно мягкой. И подушка, и набитое лебяжьим пухом одеяло. Деревянная кровать — напротив, чересчур массивная, основательная, с места не сдвинешь. И стол такой же, и стул, платяной шкаф, комод. Всё сделано нарочито прочно, натурально в этом зыбком, изменчивом мире. Словно якоря, за которые можно удержаться, чтобы не вывалиться из реальности сцены, где идёт спектакль.
По щеке скатилась слезинка. «Не хнычь! Всё правильно, так и должно быть», — приказала себе Елена. Но встать и начать действовать, сил не было. За распахнутым настежь окошком зеленел лес. Такой же нарочито естественный, реальный. Где-то в нём, совсем близко, куковала кукушка.
— Кукушка, кукушка, сколько мне жить осталось? — спросила Елена.
Кукушка поперхнулась от такого вопроса. И внезапно залилась соловьиной трелью.
— Тут-тук! Леночка, ты проснулась? — Коцюба осторожно заглянула в избушку. В руках у неё был поднос с кружкой молока и горкой аппетитных сырников на тарелке. Тарелка была белой, с голубой каёмочкой — как положено в сказке.
Елена вздохнула. Интересно, слышала Коцюба её вопрос, окно-то открыто? Если и слышала, какая разница?
— Доброе утро, тётя Лена. Что это?
— Завтрак. Перед трудным днём следует подкрепиться, верно? — Коцюба поставила поднос на стол.
— Верно.
Пристинская вылезла из-под одеяла, встала с кровати, как была в ночнушке подошла к столу. Подумала, что надо бы умыться… А, ерунда! Присела на стул, взяла стакан, сырник. Молоко было настоящее, тёплое, не иначе парное. Квази-настоящее и квази-парное. Очень вкусное. И сырники были безупречными.
— Тётя Лена, это вы нажарили?
— Нет, я готовить не люблю и не умею. Это Корневые для тебя постарались.
— Корневые?
— Те, кого ты назвала «детьми», корневые доминанты, основа Лабиринта.
— А на самом деле по сколько им лет?
— Откуда мне знать! Не я здесь задаю вопросы. И не ты. Но ты что-то задумала, верно, Мышонок?
Пристинская перестала жевать, внимательно посмотрела на Коцюбу. Спросила:
— Тётя Лена, вы мне поможете?
Та согласилась, не раздумывая:
— Помогу. И ради тебя, и ради Вероники, и ради… не важно! Сделаю всё, что потребуется.
— А если…
— Надо будет умереть? — Коцюба улыбнулась. — Тогда тем более. Жду не дождусь такого подарка.
На губах её играла улыбка, но глаза оставались серьёзными. Пристинская хотела было спросить о Лесовском — не посмела.
— Хорошо. Тогда первая просьба: сообщите Джакобу Бове, что я готова воскресить Иорико Танемото.
— Танемото? Я знала её и…
— Нет, тётя Лена, вы её не знали. Теперь узнаете. Потому что вторая моя просьба — и последняя — выполнить всё, что она попросит.
Коцюба нахмурилась.
— Надеюсь, ты понимаешь, о чём говоришь? И знаешь, к чему это приведёт?
Второй вопрос Пристинская переадресовала Диане. Тут же получила ответ: «Не знаю. Надеюсь — никто не знает». Задуматься о его смысле она не успела, Коцюба вновь заговорила:
— Что ж, Леночка, допивай молоко и пойдём. Джакоб Бова тебя ждёт.
Далеко идти не понадобилось: от бревенчатой хижины до лаборатории — три десятка шагов, как и запомнилось накануне. Хотя Елена не удивилась бы, изменись всё кардинально в этом квази-натуральном мире. Она поднялась на невысокий порожек, отворила дверь со скрипучими петлями. Всё как вчера: длинный коридор, третья дверь направо.
Корневые доминанты стояли, обступив колбу. Мальчики и девочки, большие и маленькие, в одинаковых белых рубахах. Лишь президента «Генезиса» среди них не было.
— Доброе утро! — поприветствовала их Елена. — А где Джакоб Бова?
Дети дружно повернули к ней головы. Несколько секунд сосредоточенного молчания, затем высокая девочка лет четырнадцати с медно-рыжей косичкой на макушке ответила:
— Джакоб Бова опасается твоей сущности. Он не придёт, он наблюдает издали.
Пристинская неуверенно пожала плечами:
— Ладно, мы и без него справимся. Тебя как зовут?
— Может быть, меня зовут Эллис Малкольм? — вопросом на вопрос ответила девочка.
Елена кивнула. И вдруг сообразила, что рыжеволосая назвалась именем самого известного и самого загадочного врача-нейрофизиолога XXII века. Той самой Малкольм…
— Это не твоё имя! — запротестовала она.
— Может быть, это моё имя?
Портреты Эллис Малкольм, создательницы знаменитого теста, присутствовали в каждом учебнике истории. Тёмнокожая мулатка ничуть не походила на рыжую девчонку... а если бы походила? Внезапно Пристинской захотелось подыграть:
— Если ты Малкольм, то где Бёрн?
— Может быть, он Бёрн? — девочка указала на пятилетнего малыша, с интересом разглядывающего Елену.
— Я Олаф Бьёрн. Но я маленький, я только начинаю вспоминать. Говори с Эллис Малкольм.
Несомненно, это была игра, но сути её Елена понять не могла. Она снова взглянула на девочку. Та поняла её замешательство, предпочла сменить тему:
— Ты сказала, что готова вернуть сестру Иорико Танемото. Как ты это сделаешь?
Пристинская понятия не имела, как это должно произойти. Их с Половинкой «сеанс связи» получился таким коротким, что она ничего не успела уточнить. Теперь не позовёшь, не спросишь — Корневые таращатся со всех сторон, слушают. Не слова, мысли слушают!
Однако
