от косметического отговорить Половинку было решительно невозможно. Она распоряжалась телом большую часть времени, и Елена едва урывала для себя несколько часиков, чтобы научиться-таки печь бабушкины пироги. Она уже сомневалась, кто из них главный в этом теле. И регулярно рассматривала себя в зеркале, выискивая новые изменения. На счастье, заметных метаморфоз с её телом не происходило. А то, что вкус пива распробовала, а к овсянке наоборот охладела, так об этом никому знать необязательно. Она ошибалась.
На новогодние праздники Тагиров выкроил почти неделю внеочередного отпуска. Они никуда не поехали, никого не пригласили в гости. Загодя запаслись праздничными яствами, закрылись в доме, предоставив дождю полную свободу барабанить по крыше, заливать реками и озёрами двор, и… да, новый, 2245 год они встретили — с нарядной ёлочкой, шампанским, шикарным пирогом из размороженной малины. Но всё это было лишь внешними атрибутами праздника. Главное, они постарались повторить за эту неделю свой медовый месяц.
Когда четвёртая медовая ночь подходила к концу, — на часах было за полдень, но какая разница? — и силы осталось только на то, чтобы лежать, обнявшись, и касаться губами губ друг друга, Тагиров прошептал неожиданное:
— Мышонок, ты что, голодом себя моришь, пока меня нет?
Елена удивилась:
— Тебе мои пироги не понравились?
— Очень понравились. Я не понял, почему ты спросила?
— И я не поняла, почему ты спросил. Как можно морить себя голодом, когда учишься печь пироги? Наоборот, я за талию опасаюсь!
Тагиров засмеялся.
— Нет-нет, с талией у тебя всё в порядке. Но здесь и здесь моего любимого Мышонка стало меньше, — и провёл рукой по груди, по бедру Елены.
Пристинская тоже засмеялась.
— Не думала, что ты предпочитаешь пышных женщин. Увы мне, сравняться с Кариной я не смогу при всём желании. Особенно, если речь о «нижних девяноста».
— Хм… пожалуй. Зато в «верхних девяноста» ты ей ничем не уступала, уж поверь! У меня отличная тактильная память.
— Ага! Да ты у меня тактильный эйдетик! Ну-ка сейчас проверим!
Елена перевернулась на бок, сжала груди ладонями, готовая притиснуть их плотнее к плечу мужа… и застыла. Словно холодом обдало — вспомнились собственное ощущение, будто бельё привычного размера становится слишком свободным. Когда-то отмахнулась от него как от несущественного.
— Что, проверила? — поинтересовался Тагиров, так и не понявший, к чему клонит жена. — Я прав? Признавайся, ты затеяла какую-то диету, чтобы спасти талию от пирогов?
— Ага, — Елена изо всей силы постаралась, чтобы голос не сипел сдавленно. — Неудачная диета.
— Обещай, что больше не будешь над собой экспериментировать! Не хочу терять ни грамма моего любимого Мышонка.
— Обещаю, — Елена закрыла глаза, не позволяя слезинке вырваться из-под века.
Разговор с Дианой состоялся три дня спустя, когда Георгий улетел на корабль. И начала его Половинка.
«Ленка, я не могу это контролировать!» — «Ты о чём?» — «Наверное, существует какая-то обратная связь. Моя… э-э-э… душа? сознание? — не вписываются в твоё тело, и оно пытается приспособиться. Я понимаю, что это антинаучно, но против фактов не попрёшь, сама видишь!» — «Вижу. Значит, я всё-таки превращаюсь в тебя?» — «Скорее, во что-то среднее, тело пытается найти равновесие… Ленка, оно у тебя такое шикарное, а я его порчу!» — «Глупости. Подумаешь, попа станет чуть поменьше, бюстгальтеры будем носить не третьего размера, а второго». — «Угу. Волосы не пойми какой масти, глаза как болотная водичка, скулы…» — «Цыц! Не верю, что мы в дурнушку превратимся. А вот то, что изменения заметными становятся — проблема. Как быть?» — «Не знаю».
Елена помедлила. Предложила осторожно — никогда прежде не решалась заговорить об этом, откладывала, теперь, получается, в самый раз: «Мы можем родить. После родов внешность женщины изменяется, это общеизвестно. Бёдра станут шире, грудь увеличится. А прочее спишем на изменение метаболизма».
Реакция Половинки была именно такой, как Елена и опасалась: «Родить?! Ребёнка?» — «Лучше двоих. Мальчика и девочку. Дин, это же здорово — маленькая жизнь внутри тебя! А потом этот малыш будет расти рядом с тобой, изучать мир, взрослеть». — «Не знаю. Я как-то не готова к такому. Слишком уж радикальное решение ты предлагаешь. Давай не будем спешить». — «Спешить? Мне почти сорок, давно пора рожать! Бабушка маму родила в тридцать два, мама меня — вовсе в двадцать пять. До сорока никто не тянул». — «Тебе не сорок, а тридцать восемь. Есть ещё время». — «Тридцать девять через два месяца стукнет, если уж быть точной. И не забывай, ещё девять месяцев потребуется. Чтобы до сорока успеть, этой весной постараться надо. Дин, ну пожалуйста! Я очень-очень-очень хочу детей!»
Диана молчала. Долго. О чём размышляла? Елена пыталась подсмотреть её мысли, но не получалось. Пусть тоненькая, но перегородка между их сознаниями продолжала существовать.
Наконец Половинка ответила угрюмо: «Только не говори, что девочку хочешь назвать Дианой». — «Хочу. Но не назову, чтобы не путаться между вами. Дочь я назову Вероникой, как маму, а сына…» — «Рихард», — буркнула Диана.
Елена застыла. Не веря в счастье, переспросила: «Так ты согласна?!» — «Куда ж мне деваться, я же твоя Половинка». — «А я — твоя!» — «Честно говоря, мне страшно, Ленка». — «Не бойся, ничего страшного в этом нет». — «Не рожать… вообще».
Пристинская помедлила. Призналась: «И мне. Я тебе говорила, что не боюсь попасть в сектор «сигма». Но на самом деле случишь что, нам ведь никто не поможет, никакие, самые засекреченные спецы. Земная наука будет бессильна». — «Да уж, никто не разберётся. Разве что «Генезис»». — «Вот этих не поминай на ночь глядя, прошу!»
Елена и представить не могла, что Фонд «Генезис» сам о себе напомнит. Весьма скоро.
— Она красивая, — признала девушка, разглядывая на зависшим под потолком голографическом экране нагую светловолосую женщину. Женщина мылась в тесной душевой кабинке звездолёта, не подозревая, что этот процесс записывают. — Я бы даже сказала, очень красивая.
Девушка тоже была обнажена — лежала на широкой кровати, застланной кроваво-красными простынями. Рядом с ней лежал остролицый светловолосый мужчина, голова девушки покоилась на его плече. Мужчина мог показаться худосочным, а будь на нём одежда, то и попросту хлипким. Но тугие жгуты мышц, перекатывающихся под кожей при каждом движении, рельефный пресс, доказывали обратное.
— Я бы сказал — она опасно красива, — уточнил он. — Она заставляет себя любить, не прилагая к
