трагедией, они в любом случае придут к нам.
— Ри, — острые коготки, накрашенные красным лаком, оцарапали мою шею.
Юри облизнула нижнюю губу и игриво улыбнулась. Две минуты назад она давала обещание убитому горем отцу, а сейчас явно намекала на секс.
— Я соскучилась и очень хочу тебя, — она подтвердила мои догадки. — Заедешь ко мне сегодня?
— Постараюсь.
Мой ответ не понравился Верховной. Она сделала шаг от меня и склонила голову.
— Мне казалось твоя жена не станет помехой для нас.
— Она и не станет.
— Да. Само собой, — растянув наигранную улыбку, Юри пошла к выходу. — Вы отлично смотритесь…
Я не понял, к чему был этот комментарий, и не стал вдаваться в детали.
А потом ещё Лидия подлила масло в огонь. Как же хотелось свернуть шею Стиксу и плевать, чем бы всё закончилось. Главное, что он бы точно не посмел к ней больше подойти.
Надо выяснить, где он живёт, да и вообще собрать информацию, чтобы побыстрее избавиться от него. Уверен, что у Эреба есть чем меня обрадовать. Он ведь первокровный, а значит скелетов в шкафу у него достаточно.
Останется убедить в этом тех, кто решил, что назначить его главным в ИКВИ — хорошая идея.
Планирование убийства Стикса слегка подняло настроение, но только до того момента, пока я не вернулся домой под утро. К Юриэль я не заехал — не было желания и настроения. Правильнее сказать, что и то, и другое было, но мой голод требовал другую.
Проходя мимо спальни Лидии, я замер. Она спала на сдутом матрасе, обнимая подушку. В ложе оперы и во сне она была просто красивой женщиной, и так легко можно было забыть, что вообще-то она смертоносная гадюка.
Также легко, когда я не сдержался и вошёл в спальню четыре часа и семь минут назад…
Лидия думала, что в безопасности здесь, что может спрятаться от меня, но я не собирался давать ей такую привилегию. Она нигде и никогда не спрячется. И я хотел, чтобы она знала это. А ещё хотел, чтобы этой ночью она думала только обо мне, а не о жалком первокровном, которому так искренне улыбалась.
Поэтому и позволил нашему поцелую случиться и позволил бы куда больше, если бы не чёртово сообщение.
Я мечтал о том, чтобы стать центром её вселенной не потому, что хотел любви или признания. Нет, это было бы слишком просто и слишком гуманно по отношению к ней. Центр — это то, от чего невозможно отодвинуться, не разрушив всё остальное, и я хотел, чтобы её дни, решения и даже частота вздохов, так или иначе проходили через меня.
Мне нужно быть для неё не убежищем и не опорой, а ориентиром, от которого невозможно отвернуться, даже если закрыть глаза. Ненависть, как и страх, держит крепче любых чувств, и именно это она должна была ощущать, находясь рядом со мной.
Каждое моё слово должно было напоминать ей, кем она является на самом деле, не той красивой оболочкой, которую видят другие, а первокровной, чьи руки когда-то были в крови человека. И сколько бы лет ни прошло, это не изменится.
Я хотел, чтобы она понимала: я не забуду и не позволю забыть ей, и если она думает, что время способно стереть вину, то она ошибается, потому что я сам стану этим временем — медленным, неумолимым и всегда присутствующим.
Ломать её сразу я не собирался — сломанные быстро перестают быть интересными. Хотел, чтобы она жила, дышала и каждый раз, встречаясь со мной взглядом, понимала, что расплата не всегда выглядит как смерть, иногда она выглядит как существование, из которого нельзя выйти.
И если этой ночью она будет думать обо мне, а не о ком-то другом, значит, всё идёт правильно, потому что ненависть, направленная точно, способна связывать куда крепче, чем любовь, и именно этим я собирался стать для Лидии Морвель — напоминанием, от которого невозможно избавиться.
Спать в этой комнате я не собирался, да и вряд ли бы получилось. Услышав тихий вздох, я заметил, как она покрепче обняла подушку и перевернулась на бок.
Наблюдать за ней дальше я не стал. Ушёл в свою спальню. Потом долго стоял под горячим душем, борясь с возбуждением и нахлынувшими воспоминаниями о её губах.
Я не должен был переходить черту, но всё пошло не по плану, когда я предложил ей встать на колени, чтобы спасти брата. Это могло бы стать отличным поводом, чтобы напомнить ей, как низко она пала, но в тот момент низко пал я…
Рука сжала набухший член и медленно задвигалась вверх-вниз. Возбуждение требовало разрядки.
Перед глазами стоял образ: длинные волосы, блестящие глаза, открытый от возмущения рот. И несмотря на внутренний протест, то, как Лидия опустилась передо мной, как расстегнула рубашку потому что я велел ей сделать это, стояло перед глазами. Упругую грудь удерживал простой чёрный лиф, который я мечтал снять, чтобы увидеть её соски. Я предполагал, что они розовые и позже убедился в своих догадках.
Впервые за долгие годы я не устоял и пожалел об этом. Её пальцы обхватили ствол и поднесли головку к губам. Мне следовало остановить Лидию, перевести это в унижение, но я не смог.
Это была физика. Нездоровая, животная и неподвластная контролю. Я убеждал себя, что это не может принести удовольствие. А в итоге это стало предательством собственной логики, собственной ненависти и всего того, что я носил годами.
Она делала минет неумело, будто в её постели не было бесчисленного количества мужчин. Я ждал, что в какой-то момент на её глазах выступят слёзы, которые могли бы заставить меня остановиться. Но Лидия лишь закрыла глаза, хотя мне хотелось, чтобы она смотрела прямо на меня. Тогда она ненавидела меня, как никогда, и я был с ней солидарен.
Меня злило, что даже сейчас, зная, кем она является, зная, что она сделала, я помнил её губы как нечто, что отзывается в теле помимо воли, и это выводило из себя.
Я кончил в кулак и тяжело выдохнул. Желаемого облегчения не последовало, лишь обманчивая пустота, на время утолившая голод. И он непременно проснётся, когда я снова увижу свою жену.
Следовало действительно переспать с Юри, как Лидия и подумала. Или на крайний случай передёрнуть в туалете. Тогда я бы смог держать себя в руках и не стал
