и решили разговорить его. Но Платов не тот человек, кто позволил бы сделать это с собой. В итоге, четверых корсиканцев он отправил на тот свет, чем изрядно подкосил силы клана. Остальные на время ослабили поисковые усилия, поэтому мне и жилось спокойно эти дни.
Но Соколов — каков мерзавец! У меня кулаки зачесались от желания набить ему морду. Подлец! Гагарин во мне негодовал так искренне, что его чувства передались и мне.
Русский офицер должен быть образцом чести, благородства и верности долгу. Поведение его регулировалось не только уставом, но и неписанным Кодексом чести, который требовал безупречной репутации, храбрости на поле боя и достойного поведения в обществе. Слово офицера — закон! Нельзя давать пустых обещаний, но если дал — обязан выполнить, пусть даже ценой собственной жизни. И честь важнее богатства!
— Знаете что, Яновский, вы пойдете со мной! Думаю, у меня найдется дело для вас…
— Милостыню не принимаю! — поручик гордо вздернул вверх подбородок.
— О какой милости вы говорите? — удивился я. — Предлагаю вам дело, которое принесет вам глубокое удовлетворение. Вы ведь хотите посчитаться с убийцами Нарбута? И я тоже. Так объединим наши усилия!
— Желаете поквитаться с корсиканцами?
— И не только с ними. Доберемся до Соколова и узнаем всю правду. Что скажете?
— Я знаю, что он и его люди уже ушли из Корпуса и перебрались в Париж. Я даже адрес их знаю — собирался навестить при случае.
— Вот и прекрасно, — улыбнулся я, — а у меня как раз дела в Париже. И ваша компания будет весьма кстати…
Глава 19
Пассажирский поезд неторопливо следовал из Марселя в Париж, периодически делая остановки, цепляя и отцепляя вагоны с солдатами и провиантом по мере необходимости. Надо сказать, что даже пережив крушение, иррационального страха перед поездами я не испытывал, хотя многие на моем месте после подобного испытания предпочли бы иное средство передвижения.
Всех своих людей я оставил в Марселе, поручив им до моего возвращения выполнить поручения касательно машины и поисков подходящего дома. Особых проблем я не предвидел. Корсиканцы притихли, Делакруа убыла в Париж, Казак за решеткой, все обвинения с меня сняты. Давно на моей душе не было так спокойно. Еще бы историю с наследством разрешить лучшим образом и можно будет вплотную заняться главным делом моей новой жизни.
Я взял с собой только поручика Яновского, приведя его перед поездкой в человеческий вид. Для начала предоставил ему возможность нормально помыться и побриться. Потом вручил некоторую сумму денег и назвал места, где он может купить себе приличный готовый костюм.
Он пытался было сопротивляться, опять заговорил про подачки и чувство гордости офицера, но я живо пресек всяческие пререкания, заявив, что нанимаю его, а деньги — это аванс. Так что ни о каких подачках и речи идти не стоит. Но если он не желает, то…
Поручик желал. Он достаточное время скитался по Франции, чтобы понять — нужно держаться за своих. К тому же он горел желанием разобраться с Соколовым, переживая гибель Нарбута даже сильнее, чем я.
Вообще, Яновский мне нравился. Был он человеком честным и открытым. Иногда это ему мешало в жизни, потому как он мог высказать в лицо более старшего по званию или положению все, что думал. А выходило это, разумеется, ему же боком…
Но в моем лице он обрел сразу все, чего желал. Я всегда был готов выслушать его мнение, щедро платил и цели наши совпадали.
И хотя мы быстро подружились, о субординации Константин Львович не забывал ни на минуту.
Впрочем, это не мешало нам коротать долгую дорогу до Парижа за бутылочкой коньяка и легкой закуской.
Яновский обладал одной замечательной особенностью, делавшей его идеальным собутыльником, — по нему совершенно нельзя было определить, сколько именно он выпил. Поручик оставался тактичен и корректен, любезен и спокоен даже после пары бутылок, принятых на грудь.
Еще прежде в полку в офицерском клубе князь Гагарин приметил это его свойство и весьма уважал поручика за редкое умение пить красиво.
Так что сейчас мы неспешно, за размеренной беседой постепенно приканчивали первую бутылку марочного коньяка «Хеннесси», а в дорожном саквояже лежали еще две, дожидаясь своего часа. Я выложил за них просто-таки баснословную сумму, но коньяк оказался вполне достойным, и я ни о чем не жалел.
Наш поезд был современного образца, двери купе которого выходили в общий коридор, а не сразу на перрон. Вагон 1-го класса предусматривал многие удобства, но, к сожалению, туалеты здесь были общие, расположенные в торцах вагона.
Через некоторое время мне понадобилось выйти по нужде. Чуть пошатываясь, я побрел по плохо освещенному коридору в сторону движения поезда. Проходя мимо приоткрытой двери в одно из купе, я заметил плотного человека лет пятидесяти. Он стоял у окна спиной ко мне и смотрел на проносящиеся мимо пейзажи, а рядом с ним на столике лежал черный портфель. Я даже вспомнил его имя — случайно услышал при посадке — месье Дюваль. Странно только, что он был единственным пассажиром своего купе номер пять. Но, как видно, не ему одному так повезло — вагон был полупустым, в этот раз солдат к нам не подсадили, и все ехали согласно купленным билетам.
Я прошел мимо и тут же услышал разговор на повышенных тонах из следующего купе. А вот с этими людьми я уже успел познакомиться. Капитан французской армии Ламбер — инвалид, потерявший ногу на фронте, но при этом не впавший в отчаяние, все еще крепкий и подтянутый. И его супруга — само совершенство. Молодая девушка лет двадцати, невероятно, просто ангельски красивая. Изабель.
Мы с капитаном еще на перроне быстро нашли общий язык. Оба военные, оба участвовали в кампаниях — нам было, что обсудить. А Изабель… она со скучающим видом смотрела в небо, словно надеясь найти там хоть что-то занимательное.
Теперь же они явно ссорились, точнее, капитан что-то громко выговаривал своей жене, но вслушиваться я не посчитал нужным. Чужие семейные скандалы меня, к счастью, не касались.
В крайнем купе — самом ближнем к двери в тамбур — тоже слышался приглушенный голос. Кажется, там обитала старушка, и теперь она сама себе читала вслух перед сном. Звали ее мадам Боннар, если не ошибаюсь. Я видел ее лишь мельком — седая, в траурном платье до пят, с темной вуалью на лице, она величественно проплыла в свое
