соскучилась. А еще хотелось побывать в центре современного искусства.
Когда поезд тронулся, я виновато улыбнулась и полезла за ноутбуком. Пока есть время, хотела доделать кое-какие документы. Леон перехватил мои руки.
– Давай, ты немного отдохнешь?
Голос его звучал мягко, но настойчиво. Я растерялась. Этим простым предложением он опять поставил меня в тупик. Отдохнуть… И это за несколько дней до открытия?! Когда у меня еще ничего не готово?! Я просто тонула в море недоделанных дел.
Леон поставил передо мной бумажный пакет с логотипом известной пекарни. На вокзале он отлучался куда-то минут на пять. Получается, бегал в магазинчик.
– Вот тут облепиховый чай, - сказал он, вынимая большой стаканчик с крышкой. – Здесь – булочки бриошь с цукатами и круассаны, простой и с абрикосовой начинкой.
На столе появилась прозрачная коробочка. Стенки ее запотели. Запах вырывался даже сквозь закрытую крышку.
– А это, - Леон открыл свой ноутбук, поменьше, – прекрасная французская комедия. Ты говорила, она тебе нравится. Мне тоже. Я с удовольствием посмотрю ее еще разок с тобой.
Я молчала, ошеломленная его заботой. Передвинула коробку с булочками, зачем-то потрогала стакан. Всё это было так… не к месту, и одновременно идеально подходило для отдыха. Хотя бы небольшого.
Леон, как будто читая мои мысли, протянул стаканчик с чаем. Аромат облепихи напомнил об осени, которая осталась за бортом, и теперь отчаянно и сердито стучалась дождем в стекла.
Я сделала глоток. Теплый, насыщенный вкус мгновенно расслабил напряженные мышцы, мысли перестали напоминать растревоженный рой диких пчел. Я легко поймала за кончик одну главную мысль, которая так долго не давала мне покоя. Я могу немного отдохнуть. Я могу себе это позволить. Ведь я устала. А дела никуда не денутся, пусть на эти четыре часа они тоже окажутся за бортом.
Леон улыбнулся, поправил экран, я потянулась и отщипнула кусочек булочки. Мягкая и воздушная, она буквально таяла во рту.
С первых же кадров я рассмеялась. Обожаю этот фильм! Родители мечтают выдать дочерей за француза-католика, а они выбирают себе совсем не тех женихов. И вот, их последняя надежда, младшенькая дочка, тоже подкидывает сюрприз.
Допив чай и сыто вздохнув, я просунула руку под локоть Леону и положила голову на плечо. Когда пошли заключительные титры я уже крепко спала.
* * *
Москва пронеслась мимо меня вихрем огней, потоком автомобилей и песней в такси, которая очень подходила этому городу: «попадая в его сети, пропадаешь навсегда». Москва меня пугала. Она бурлила, пульсировала и фонтанировала энергией. Не жалея, выливала ее на людей. Кто-то брал и напитывался, другие захлебывались и тихо сбегали.
Утром Леон заехал за мной в отель, и мы помчали в студию. Ни о какой совместной ночи и речи не шло. Я понимала, что корчить из себя недотрогу в моем возрасте глупо, но и позволить зайти дальше обозначенной мною границы, не могла. Леон не настаивал, и я была ему очень благодарна за это.
После моей исповеди в кофейне, когда я просто и без утайки рассказала ему о том, как жила до встречи с ним, я очень боялась, что он начнет комментировать, давать советы и… жалеть меня. Но к счастью, этого не произошло.
Разговор плавно перешел к моим картинам, к его последнему проекту, перескочил на театры и закончился смешными историями из студенческого прошлого.
Я оценила, что Леон не стал вываливать на меня свою жизнь. В тот вечер я была не готова. И он это почувствовал. Но я обязательно выслушаю его. Когда придет время.
Увидев нас, Реваз обнял Леона и галантно поцеловал мне руку. Он оказался совсем молодым. Удивительно чистое и нежное лицо обрамляли черные кудри. Оливковый цвет кожи выдавал южного жителя, и это была правда. Реваз родился и вырос в Кутаиси. Темно-карие глаза, густые ресницы, выразительные брови и прямой с тонким изгибом нос, - всё это больше подошло бы девушке.
Больше всего поразила осанка. Точеная крепкая шея, идеально прямая спина, и чуть расставленные ступни ног выдавали балетное прошлое. Так оно и оказалось. Только Реваз решил на сцене не танцевать, а музицировать.
Я, сбиваясь и размахивая руками, попыталась выразить, что же я хочу услышать среди своих картин, никакой конкретики у меня не было, я не сильна в музыке. Я с отчаянием вглядывалась в лицо парня. Поймет ли? Нет, не поймет! Никто ничего не поймет из моего сумбура. Всегда завидовала белой завистью людям, которые могут всё разложить по полочкам и четко и внятно выразить свои пожелания.
Замолкла, отчаявшись объяснить. Приготовилась к недоуменному взгляду и размытому ответу, выдавленному только из уважения к дружбе с Леоном.
Но Реваз слушал внимательно, иногда хмурился, задумчиво пощипывал острый подбородок, перебирал пальцами босых ног, словно искал опору.
В конце концов, он провел обеими руками по кипе кудрей и подошел к синтезатору. Осторожно тронул клавиши, резкий звук заставил вздрогнуть, он замер. А затем сотворил чудо.
Всё так же стоя, он выдал два фрагмента, от которых по коже побежали мурашки. Сначала тревожный, немножко мрачный, а следом нежный, как дуновение весеннего ветерка, напоенного сиренью.
Я забыла, как дышать. Слушала и слушала, наслаждалась, кидая восторженные взгляды на Леона. Это было именно то, чего мне хотелось! Что я не могла толком объяснить. А Реваз каким-то шестым чувством понял.
Запись он обещал подготовить к следующему утру.
Я снова удивилась: какие чудесные люди встречаются на моем пути и как удачно пока всё складывается. Слишком удачно. Так, что суеверно хочется сплюнуть через плечо. Тревога, почуяв мои сомнения, с радостью устремилась из чулана, в котором сидела в ссылке. Но вместо того чтобы позволить ей разойтись в полную силу, я взяла Леона под руку и повелела отвезти меня в Третьяковку.
* * *
Вечером я оказалась у Леона дома. В его квартире.
– Располагайся, я пока кофе сварю…
Он вышел. Я с интересом огляделась. И мысленно поставила «пятерку» за интерьер. Аскетично, не перегружено деталями, но при этом уютно. Холостяцкой берлогой точно не назовешь.
Мы еще не разговаривали по душам, но некоторую информацию я уже знала. Он вдовец, воспитывает 15-летнюю дочь, Алину. Присутствия девочки, кстати, в гостиной не ощущалось. По всей видимости, всё скрыто в ее комнате. Не было даже фотографий, но я понимала, это совершенно ни о чем не говорит.
У Олега, например, в квартире их всегда было много. Сначала со мной, теперь с Настюшей, но что-то не похож тот дом на дом
