меня. В ту секунду я поняла, что что-то не так.
«Не так» было всё, но мне хотелось понять причины.
— Мне писала Юриэль. Мои анализы в порядке. Через пару дней… Но, наверное, ты и сам всё знаешь, — я не успела дойти до лестницы. Как читаемо…
Больно вцепившись руками, Риэль развернул меня лицом к себе и долго прожигал глазами.
— Ты не находишь в этом цикличность? Каждый раз ты не даёшь мне уйти, а мог бы пользоваться ртом. Им обычно говорят.
— А ты могла бы пользоваться ушами, но они, вероятно, для ношения серег, — в тон мне отозвался Кронвейн, стискивая талию сильнее.
— Что на этот раз? — выдохнула я, устав размышлять.
— Ты сбежала из дома.
— У меня работа, господин Верховный. Я помню, что ты рекомендовал от неё отказаться, но пока она единственное, что… — я осеклась потому, что не хотела давать ему повода давить.
Он и так знал, как важна для меня работа, именно поэтому мечтал забрать её. Планомерно, шаг за шагом, он уничтожал всё то, что не давало мне провалиться в отчаяние. Риэль ведь жаждал моего краха, моего безумия…
— Договори, — процедил он, склоняясь ниже почти к моим губам.
— Я не имею права просить тебя… но прошу, не лишай меня возможности быть полезной хоть где-то.
В чёрных глазах мелькнуло что-то вроде понимания, будто мои слова сработали именно так, как хотелось. Но когда он потащил меня в сторону стола, я поняла, что сама обманулась.
Взгляд зацепился за бокал, доверху наполненный… Мне даже не требовалось принюхиваться. Аромат крови ворвался в лёгкие, обострив всё, что я тщательно прятала.
— Риэль… — почти умоляюще выдохнула я, — подожди.
Он не отпустил. Напротив, перехватил руку выше, разворачивая меня ближе к столу и заставляя наклониться.
— Ты выпьешь всё до капли или уходишь со своей работы. Выбирай, Лидия.
Из глаз закапали слёзы. Градинки падали на столешницу и разбивались крупными кругами.
Я пыталась вдохнуть, но лёгкие не раскрывались, будто я тонула.
— Что тебе дороже, serpens?
Отказаться от работы значит лишить себя возможности сбежать. У меня уже было идеальное прикрытие, на поиски нового нет ни времени, ни возможностей.
Без работы я стану удобным дополнением, как и хотел Кронвейн. Он с лёгкостью заделает мне ребёнка и закроет в камере на весь срок вынашивания, а после… заберёт то, ради чего я сейчас всё это терплю.
Но если выпью, то ещё полгода… шесть месяцев в аду с ним.
— Я ненавижу тебя! Как же я тебя ненавижу! — крикнула я, толкая его плечом. — Ты монстр!
— Забавно, что это говоришь именно ты, — колко ответил он и подтолкнул меня ещё ближе, вжимая бёдра в край стола.
В горле стоял ком, а в голове было пусто и оглушающе громко одновременно. Я смотрела на бокал и понимала, что он не дал мне выбора, а просто заставил меня самой выбрать, чем именно он меня сломает.
Резко схватив бокал, я в три глотка осушила его. Клыки прорвались сквозь дёсны после первой капли, попавшей на язык. Слёзы не останавливались. Жажда отступила резко, почти болезненно, оставив после себя пустоту и мерзкое ощущение собственной слабости.
— Доволен?! — швырнув бокал в сторону, я оттолкнула его руки.
— Ты сама сделала выбор.
Меня накрыло запоздалое осознание оттого, как легко он поставил меня перед пропастью и дождался, пока я сама шагну вперёд. Я выпрямилась, заставив себя встретить его взгляд.
— Запомни этот момент, Кронвейн, — тихо сказала я. — Когда-нибудь ты пожалеешь, что сломал меня именно так.
Он лишь чуть прищурился, будто услышал не угрозу, а любопытное предположение.
Я выбежала из дома, не думая о том, какое наказание будет за этим. Самое худшее уже произошло.
Пальцы дрожали, когда я вставляла ключ в замок зажигания. Он не пошёл следом, не стал останавливать, и это стало светлым лучиком радости на фоне грозового неба.
Мне нужно было всё время, что мне осталось в этом мире, чтобы прийти в себя.
Я знала, что он будет жесток, но опять просчиталась в его фантазии.
Машина ехала по улицам без направления.
— Ненавижу… Как же я тебя нена…
Тошнота подкатила к горлу болезненным спазмом. Я успела свернуть к обочине и нажать на тормоз. Первокровных не рвёт. У нас нет отравления и других недугов, свойственных людям. Но меня вырвало прямо на тротуаре…
— Ненавижу, — повторила я, вытирая губы и забираясь обратно.
Боль сжалась внутри, свернулась тугим узлом под рёбрами и начала медленно, методично давить. Я гнала машину вперёд, не разбирая улиц, светофоров, поворотов, будто расстояние могло хоть что-то исправить. Будто можно было уехать достаточно далеко, чтобы перестать чувствовать.
Сбоку замигали огни знакомой вывески. Не задумываясь, я запарковала машину и пошла ко входу. В понедельник клуб Арчи превращался в бар, и меня это вполне устраивало.
Два охранника кивком поздоровались и без лишних слов открыли передо мной красную ленту, пуская внутрь.
Раз Кронвейн может так легко нарушить пункты своего договора, то и мне не следует так трепетно к ним относиться. В ближайшие полгода точно.
Я хотела остановиться и закричать. Бить руками в стену, пинать всё, что попадается под ноги. Но вместо этого шла по коридору, проглотив всю боль и отчаяние.
— Самая прекрасная в семье Морвель, — Арчи встретил меня у входа в вип-зону и улыбнулся, сверкнув золотыми клыками. — Что случилось, дорогая? Ты выглядишь расстроенной.
Открыв полы шторы, Брискофф запустил меня в приватную зону. Он махнул официантке, и она тут же появилась перед нами.
— Компли…
— Я хочу напиться настолько сильно, насколько можно, Арч. Напиться и забыть о том, в какое дерьмо превратилась моя жалкая жизнь.
Не спрашивая ни о чём, Брискофф махнул девушке и уже через пару минут передо мной стояла бутылка и стакан.
Не дожидаясь, я откупорила крышку и сделала несколько глотков прямо из горла.
Жидкость оказалась густой, с неожиданной сладостью на языке, которая тут же сменилась жёстким, беспощадным ударом. Я закашлялась, резко вдохнула, чувствуя, как глаза наполняются слезами — уже не от боли, а от этого грубого, бесцеремонного вкуса.
— Чёрт… — я отставила бутылку, переводя дыхание. — Что это вообще такое?
Арчи ухмыльнулся, наблюдая за мной с откровенным удовольствием, словно именно такой реакции и добивался.
— Эксклюзив. Я сам придумал. Специально под организм первокровных.
