детский вопрос, мое сердечко. Я не могу сомкнуть глаза, только четче слышу, как ты размеренно стучишь совсем близко. А я не знаю, где именно. Не могу в полную силу обрушить свое желание, свой гнев на этот искусственный, мишурный город. Ты чувствуешь это, мое сердечко? Та, что подарила себя во имя мести, думает так же. Кому-то вообще нравится это убожество? Отстроенный смертными по моде смертных город подмял под себя то место, что я называл домом. Все эти улицы и набережные, замурованные камнем, в сравнении с дикими рощами, капищами и пологими берегами. Этот город – рыцарь, плененный тяжестью доспехов, скованный их неповоротливостью. Против моего дома – викинга, дикого берсеркера, напившегося отвара.
Я думал, будет сложно. Думал, ведьмы ценой жизни будут защищать свой дом, но оказалось есть кое-что дороже этого, мое сердечко. Оскорбленная гордыня может ненароком открыть калитку даже там, где казалось выстроены все защитные укрепления.
О, ведьмы так хороши! Смертные перенимали их ритуалы, принимая древние заклятья за детские игры. А чем больше людей делают одно и то же… Они очень сильны в своем желании не допустить моего возвращения, сердечко. Были сильны.
У бессмертного бога все время вселенной в кладовых, конечно, я дождался момента, когда они дали слабину. Когда защита треснула яичной скорлупой, окрашенной не в бурый, а в пастельно-розовый. Когда смертные начали забывать, что пугало сожженное на Масленицу, это не про ненависть к другим. Когда в городе появилась первая и не единственная, ха-ха, вывеска: «ШАУРМА».
Я просто сделаю так, мое сердечко, что девка перестанет нам мешать. Польза от нее была, должен признать. Когда она закрыла город от внешнего мира, я подумал, что не стоит мешать, еще пара месяцев, и смертные будут умолять отпустить их, выпустить и бегущие, освобожденные они вряд ли вернутся, вряд ли будут нам мешать, мое сердечко. Как эта девка мешает.
***
Хухулеву в квартире большухи не тесно, как бывает в новостройках. Трехметровые потолки, лепнина. В самый раз, в общем-то. Разве что дешевые обои раздражают придирчивый взгляд, но чухонка поспешно отводит его в кабинет, и голова не успевает разболеться. Девчонка замирает на пороге, придерживая дверь, но Хухулев замирает у соседней, откуда доносится бормотание и скрежет переломанного дерева. Он собирается пройти в кабинет, но ледяной порыв воздуха толкает в грудь, заставляя задержаться. Порыв воздуха, замеченный только Хухулевым.
– Анна Васильевна не выйдет? Разговор важный. – Девчонка плечами передергивает и исполняющий обязанности губернатора довольно улыбается: не зря тренировал ледяной, незаинтересованный взгляд.
– Бабушку не впутывайте сюда, – чухонка поглядывает на Соболева за спиной Хухулева, но не оборачиваться же, чтобы посмотреть, что подчиненный ведьме показывает и весьма интенсивно. Хухулев шеей чувствует потоки воздуха, что пляшут вокруг. Да и чухонка куда мягче добавляет: – Пожалуйста.
– Слово-то какое, – фыркает Хухулев и таки дергает ручку, дверь гостеприимно открывается, будто только этого и ждала.
Тяжелые шторы задернуты, отчего сложно разглядеть обстановку, но и раскрытые они не помогли бы. «Теперь все время темно», – мелькает в голове едва ли быстрее, чем к нему приближается шустрая, маленькая тень. Не такого он ожидал от сказывающейся больной столько месяцев большухи.
– Ты, – в голосе мороз, трескучий, злой. Хухулеву к такому еще стремиться и стремиться, поэтому он старательно запоминает нотки, интонации. – Он-то нам и поможет, мое сердечко.
Тень на глазах теряет силуэт усыхающей старухи. Становится грозной, высокой. Выше Хухулева, и его дергает от этого – непривычно.
– Не раздражайся, генерал. Думаешь, я не знаю, чего хочешь?
– И чего же?
Хухулев старается, знает, что если на равных говорить, то и за равного примут, пусть в душе не… имеет понятия, кто перед ним.
– Перед тобой тот, кто был в начале всего. И в конце всего тоже буду я. Но в промежутке, в промежутке со мной можно договориться.
– И ты исполнишь три моих заветных желания? – усмешка на губах Хухулева вянет травой, попавшей под внезапные заморозки, когда он слышит грудной, пронизывающий до костей смех.
– Одно, но зато какое. Будешь и выше всех, и сильнее.
– Невозмо…
– Мне? Тому, кто был в самом начале мира, переставить вас смертных все равно, что поменять фигуры на шахматной доске. Только согласись, и все будет.
«На что?» – только думает, не успевает спросить Хухулев, как в уши проникает стылое:
– Отпусти девку.
– И всего-то? – слишком просто, почти губернатор ищет подвох, ищет, но никак не найдет.
– Пусть бегает по городу. Пусть пытается всех спасти. Развлечет своими тщетными попытками – отрада. Надоест – порешу. Мое решение, не твое. Соль в том, чтобы здесь под ногами не мельтешила. Уяснил?
– Так точно, – кивает Хухулев. – Могу идти?
– Иди, закончу здесь и получишь свой пост в следующий миг.
Тень сжимается до размеров тщедушной старухи, втягивая в себя те мельчайшие частицы света, что попадают в комнату из коридора через замочную скважину. Тем самым дает понять, что разговор окончен, договор заключен.
И на вкус Хухулева, очень выгодный договор. Он не собирается играть спектакль. Не перед чухонской девкой, не теперь.
Закрыв за собой дверь, он ловит два настороженных взгляда: раскосый и дерзкий. И уж точно он не собирается ничего объяснять этим детям, которые только притворяются взрослыми.
– Ты свободна. Никакого домашнего ареста. Забыли.
– Н-но… – начинает было Соболев, будто возмущенно, будто подсознательно хочет, чтобы его дорогая подружка продолжила сидеть взаперти.
– Никаких «но». Мой приказ.
Полы военной шинели, из которой Хухулев не вылезает с начала зимы, бьют по ногам, и он концентрируется на этом приятном чувстве, только чтобы мысли и фантазии о скором взлете, о новой должности, о самой важной должности не унесли его куда-то далеко. Отставить. Прямо сейчас он должен быть здесь. И может быть, как-то помочь тому, кто был в самом начале мира.
***
Лера ловит раскосый взгляд Костика и только разводит руками:
– Ничего не понимаю. Вы для этого сюда приехали?
– Если бы я знал, – выдыхает Соболев и как-то растерянно идет на кухню.
«Как у себя дома», – подмечает Лера. Он ставит чайник и, пока тот не вскипел, задумчиво смотрит на подругу.
– Мне стоит беспокоиться? – ведьма хмурится, чтобы хоть чем-то занять руки, достает кружки, кидает в них чайные пакетики.
– Кто ж тебе ответит, – снова шумно выдыхает Костя.
И Лере бы испугаться, вдруг подстава,
