потом рассказывала друзьям, как она играла со Львом. Ей никто не верил, хотя это была сущая правда.
После встречи с собачкой Лев вспомнил свое детство. Он так растрогался, что тут же стал сочинять стихотворение: он был в душе поэт.
Родился Лев.
Вернее — рыжий львенок.
И, осмелев,
он вылез из пеленок.
Родился Лев,
не чёрный, не в полоску.
Открыл он зёв,
поймал губами соску.
Родился Лев
не в Танганьике жаркой.
Родился Лев
в Московском зоопарке.
Звучал напев
мальчишек с Красной Пресни.
Тянулся Лев
под звуки русской песни.
Метет метель,
стараются морозы.
И в колыбель
летят листки березы.
Не знали львы,
как он здесь рос, играя.
Родней Москвы
у львенка нету края.
И, повзрослев,
уже без мамы-львицы
Стал сильным Лев,
прописанный в столице.
Шумит листва,
пылает гроздь рябины.
Москва, Москва,
любимый город львиный.
Лев шагал по мостовой и нараспев читал только что сочиненные стихи, а люди в окнах думали, что он сердится и рычит.
Так Лев дошел до большого здания, на котором было написано: «Зоологический музей». Лев не смог прочитать надпись, зато он увидел зверей, выставленных в окнах. Звери стояли неподвижно. Дремали.
«Странно, — подумал Лев, — что это за человеческий дом, в котором живут звери? Зайду, — решил Лев. — Посмотрю. Проверю».
Он встал на задние лапы и передними открыл тяжелую дверь музея.
В зоологическом музее были те же звери, что и в зоологическом саду, только они не прыгали, не били себя хвостами по ребрам, не купались в воде, не грызли сахарные кости, не сердились и не радовались. Они стояли неподвижно на одном месте и стеклянными глазами смотрели в одну точку. И от всех пахло одинаково — нафталином.
Лев вошел в зоологический музей и с удивлением осмотрелся.
— Здравствуйте! — сказал он.
Никто не ответил на его приветствие. Все звери молчали. Тогда Лев решил, что звери спят стоя, с открытыми глазами. Он подошёл к Жирафу и сказал:
— Здравствуйте, Жираф!
Но Жираф, который обычно так чутко спит, не услышал Льва и продолжал стоять неподвижно. Даже не кивнул головой. Лев подошел к Кенгуру. Она-то, такая вежливая, должна откликнуться. Он сказал:
— Здравствуй, Кенгуру!
Кенгуру молчала. И маленький кенгуренок у нее в мешке тоже молчал.
Тогда Лев подошел к своему брату — льву.
— Брат мой, Лев! Ты-то хоть отзовись! Ты же не спишь. Я вижу — ты стоишь с открытыми глазами. Отзовись!
Не отзывался музейный брат.
Лев от удивления ударил себя хвостом по ребрам, и в его глазах загорелся темный огонь.
— Что же вы все молчите? Может быть, вы обиделись на меня? Друзья мои, скажите хоть словечко!
И тогда произошло вот что: огромный скелет кита, который висел в зале, стал медленно раскачиваться из стороны в сторону, и все звери тоже стали медленно раскачиваться и хриплыми голосами запели:
Мы — не кусающие львы,
Мы — не бодающие яки.
Не слышим шелеста травы,
Не видим звездочки во мраке.
Мы были славными зверьми,
Ходили смело на охоту,
Теперь сидим мы за дверьми,
Погружены всегда в дремоту.
Холодные стекляшки глаз
Не могут жаром загореться.
В груди у каждого из нас
Теперь опилки вместо сердца.
Умолкли наши голоса,
Зашиты шкуры, как матрасы.
Прощайте, дальние леса,
Прощайте, гордые пампасы!
Лев внимательно слушал эту грустную песню, и на глаза у него наворачивались слезы. Каждая слезинка с голубиное яйцо. А когда песня замерла, Лев сказал:
— Друзья мои, что я могу для вас сделать? Чем могу вам помочь? Если бы я мог отдать свое сердце каждому из вас! Мне было бы не жаль сердца. Я собираюсь в Африку. Я передам ваш привет. Я привезу вам травы пампасов. Вы слышите меня, братья?.. Не слышат.
Звери молчали. Только издалека эхо доносило песню:
В груди у каждого из нас
Теперь опилки вместо сердца…
В это время послышались хлопки, похожие на выстрелы, и чей-то сиплый голос закричал: "Я тебя! Я тебя!"
Лев быстро осмотрелся и лег рядом с чучелом льва.
В большой зал музея вбежал Свирепый Охотник. Только теперь на нём вместо боевого снаряжения был синий халат, потому что Свирепый Охотник работал смотрителем зоологического музея. А Свирепым Охотником был только в свободное от работы время.
Теперь он гонялся за молью.
Размахивая соломенными крылышками, моль сделала круг и села на мясистый в крапинку нос Свирепого Охотника. Он ударил себя по носу и… обрадовался: от моли осталось пятнышко, а нос хотя и гудел от удара, но был на месте.
Охотник пошевелил усами, опустился на спину Льва и перевёл дух. Да, да, он сел не на чучело, а на живого Льва. Льву пришлось терпеть, чтобы не выдать себя. Охотник сидел на нём, как на табурете.
— Приличная моль ест портьеры, варежки, фетровые шляпы, — приговаривал он, — а музейная — пожирает львов, тигров, мамонтов. Ее никакой нафталин не берет. По-моему, она просто любит нафталин, ест его на сладкое.
Я сыплю нафталин, как соль,
Но все равно летает моль.
Хотя и без зубов она,
Отгрызла хоботу слона.
Я спрашиваю с болью:
Что делать с этой молью?
У тигра грозные клыки
И когти острые крепки.
Но, несмотря на малый рост,
Отъела моль у тигра хвост.
Я спрашиваю с болью:
Что делать с этой молью?
Ударит лапой лев слегка,
А свалит запросто быка.
Но моль нагрянет, осмелев,
И вот уже без гривы лев.
Я спрашиваю с болью:
Что делать с этой молью?
Тут другая моль замахала соломенными крылышками. Свирепый Охотник соскочил со льва и кинулся
