конституционные полномочия, распустив Кортесы прежнего созыва. Отстранение Алькалы Саморы создало впечатление, что трудности, вызванные враждебным отношением Ларго Кабальеро к участию социалистов в правительстве, можно преодолеть. Прието и Асанья обладали и навыками, и популярностью, достаточными, чтобы стабилизировать напряженную ситуацию весны 1936 года. С одним в качестве премьер-министра и другим в качестве президента теоретически можно было бы обеспечивать проведение реформ в масштабах, необходимых для уменьшения леворадикальной активности, – и одновременно решительно бороться с правым заговором и терроризмом.
Рассчитывая привлечь к руководству республиканским государством сильную команду, ни один из них не думал о последствиях того, что ни один из них не сможет возглавить кабинет. Да, первая часть плана сработала, а вот вторая – уже нет. Асанья был назначен президентом 10 мая и немедленно поручил Прието сформировать правительство. У того были подробные планы социальных реформ и подавления крайне правых. Однако ему требовалась поддержка Ларго Кабальеро, который контролировал большую часть социалистического движения – будучи генеральным секретарем ВСТ, руководителем крупнейшей секции партии, Мадридского социалистического объединения, а также парламентской фракции, которой правил железной рукой. Прието встречался со своими коллегами-депутатами дважды, 11 и 12 мая. Поддерживая выдвижение Асаньи на пост президента, он знал, что Ларго Кабальеро и его последователи откажутся поддержать правительство с таким премьером. Он мог бы сформировать правительство при поддержке республиканцев и примерно трети депутатов-социалистов. Однако, столкнувшись с перспективой раскола партии, строительству которой он посвятил жизнь, он не мог этого сделать. В лучшем случае это было сочетание слабости и порядочности; в худшем – пораженчества и безответственности. Асанья был выдворен из кабинета, и теперь предстояло заменить его более слабым преемником, его другом Сантьяго Касаресом Кирога. Ларго Кабальеро сохранял наивную уверенность в том, что, если неизбежная (как он полагал) передача власти от сугубо республиканского к сугубо социалистическому кабинету спровоцирует фашистское или военное восстание, оно будет побеждено революционными действиями масс.
Негативные последствия такого рода заблуждений трудно было переоценить. Шанс сохранить у руля дальновидного и сильного премьер-министра был упущен. Хуже всего было, что, приняв пост президента, Асанья все больше отходил от повседневной политики. Он получал огромное удовольствие от своих церемониальных функций, от того, что может распоряжаться реставрировать памятники и дворцы и покровительствовать искусству. Его преемник на посту премьер-министра Касарес Кирога, больной туберкулезом, едва ли был тем человеком, кто мог решительно руководить, – притом что в данных обстоятельствах страна нуждалась именно в таком президенте.
Сразу после объявления результатов выборов воодушевленные рабочие принялись мстить за голод и сокращение заработной платы в период «черного двухлетия», а также за жестокие репрессии, последовавшие за восстанием в Астурии. К тому же страдание людей усугубило стихийное бедствие. После засухи 1935 года новый, 1936 год начался с сильных ливней, которые уничтожили урожай оливок, пшеницы и ячменя. Безработица стремительно росла, и батраки, воодушевленные результатами выборов, возлагали на новый парламент огромные надежды. В течение всего марта социалистический профсоюз земледельцев НФРЗ призывал своих членов поверить на слово новому правительству, взявшему на себя обязательства провести быстрые реформы. В Саламанке и Толедо, Кордове и Хаэне крестьяне захватывали поместья, воровали оливки или вырубали деревья. Самые существенные захваты земель произошли в Бадахосе. 29 мая в Йесте, провинция Альбасете, семнадцать крестьян были убиты, а многие другие ранены Гражданской гвардией. Они пытались рубить деревья на дрова на земле, которая когда-то принадлежала деревне и была отобрана у нее в девятнадцатом веке с применением хитрых юридических уловок. В целом землевладельцев больше всего тревожила настойчивость рабочих: от них ожидали послушания, однако теперь они были полны решимости не дать обмануть свои ожидания от реформы – как это случилось между 1931 и 1933 годами. Многие землевладельцы уехали в Севилью или Мадрид или даже в Биарриц или Париж, где они с энтузиазмом присоединялись к заговорам ультраправых против Республики, финансировали их или просто ожидали новостей об их успехе.
Многие из тех, кто принадлежали к правому крылу общества, стремились свернуть реформы, ассоциирующиеся с Испанской Республикой. Особенно отчетливо это проявлялось в сельских районах, где Республика пробудила надежды на то, что существующий баланс социальных сил будет пересмотрен. Реакционные устремления были направлены и против уступок Республики региональным национализмам, которые в ответ провоцировали усиление милитаристского централизма, а также против намерений Республики разрушить монополию Католической церкви на образование и религию. Также Республика придала импульс движению за эмансипацию женщин – и хотя непосредственное воздействие этих изменений не ощущалось столь остро, но это тоже разжигало глубоко укорененную враждебность правых. Республика многое дала женщинам, однако победа Франко в гражданской войне в Испании отняла у них даже больше, чем дала Республика.
За те пять с четвертью лет, что предшествовали эпохе правой реакции, кульминацией которой стал военный переворот 18 июля 1936 года, культурная и образовательная реформа успела изменить жизнь многих испанцев, особенно женщин. До 1931 года испанская правовая система оставалась поразительно ретроградной – женщинам не разрешалось подписывать договоры, управлять предприятиями или поместьями или вступать в брак без риска потерять работу. Республиканская Конституция декабря 1931 года предоставила им такие же, как для мужчин, юридические права, позволив им голосовать и выдвигаться в парламент, а также легализовав развод. Требование дать женщинам право голоса исходило не от какого-либо массового женского движения, а от небольшой элиты образованных женщин и некоторых прогрессивных политиков-мужчин, особенно членов Социалистической партии. Соответственно, значительная часть нового законодательства подвергалась разгромной критике большинством женщин-католичек, находившихся под влиянием своих священников, как «безбожная». По этой причине правые оказались гораздо более успешны, чем левые, в деле привлечения недавно эмансипированных женщин-избирательниц на свою сторону. В любом случае в период с 1931 по 1936 год женщины, сторонницы как левых, так и правых, были как никогда ранее мобилизованы в политическом и социальном плане. Они участвовали в избирательных кампаниях, профсоюзных комитетах, демонстрациях протеста, вовлекались в образовательную систему – и благодаря расширению начального образования, и благодаря тому, что для них открылся доступ в университеты.
Тем не менее общественная жизнь оставалась сферой, где доминировали мужчины. Женщина, достаточно безрассудная, чтобы приподнять голову и вторгнуться на патриархальную территорию политики, сталкивалась с обвинениями в наглости, и – как это произошло с Маргаритой Нелькен и Долорес Ибаррури – отсюда был всего лишь небольшой шаг до того, чтобы ее считали шлюхой. Такого рода женоненавистничество было не столь распространено в более космополитичной атмосфере левых в Мадриде и Барселоне, хотя даже там это не было редкостью. Правые же относились к женской эмансипации с серьезным подозрением. Чем дальше от крупных городов, тем острее воспринималась эта проблема.
Даже в левых и левоцентристских фракциях парламента женщин-депутатов состояло очень мало. Действительно,
