он все знает, что делается. П. А.! что теперь делает Китайский Император?» Борщев отвечал: «Он уже отобедал; встал из-за стола и пошел почивать». Граф, встав из-за стола, сказал: «И нам пора спать!» и ушел.
В другой раз гостей было много, в том числе семейство Французских эмигрантов: старик Виконт де Полиньяк, сын его Дюк де Полиньяк, внук его Арман де Полиньяк и Шевалье дела Ривьер. Я далеко сидел от Фельдмаршала и не слыхал его разговора, вдруг дежурный Генерал сказал довольно громко: «Столыпин! Фельдмаршал вас спрашивает». Я привстал и сказал: «Что прикажите, Ваше Сиятельство?» – «Чем у нас чистят полы?» спросил меня Фельдмаршал. «Нашатырем, Ваше Сиятельство», – отвечал я. «Что стоит в день!» – «Двадцать пять червонцев». – «Помилуй Бог, как дорого!» Когда все встали из-за стола, меня спрашивали: «Как мне в голову взошел нашатырь?» Я уверял, что сам того не понимаю; но зная, что за обедом Фельдмаршал всегда шутит и не терпит медленности в ответах, я сказал ему первое слово, которое мне попалось.
В иностранных газетах 1796 года писано было, что Генерал Моро окружен австрийскими войсками и что он как будто в западне; в них все объяснено было обстоятельно, сказаны имена Австрийских Генералов, сколько у кого войск и как они расположены. В одно утро Фельдмаршал приказал мне отнести газеты к инженерному полковнику Фалькони, чтоб он по сим известиям начертил план и статью из газет перевел на русский язык, и когда все будет готово, то, поставя палатку в саду, после вечерней зари, пригласить туда всех Генералов на чай. По пробитии зари Фельдмаршал и Генералы сели вокруг стола; но Г. Фалькони еще не было. Фельдмаршал приказал читать вслух перевод из иностранных ведомостей; вошедший Полковник Фалькони тут же представил и план, им начерченный; тогда Фельдмаршал сказал: «На военном совете начинают дело с младших: почему рассматривайте по очереди и объявляйте всякий свою мысль!» Все Генералы, рассмотрев прилежно план, объявили, что если Генерал Моро не захочет жертвовать войсками, под командой его находящимися, то он должен будет сдаться. Фельдмаршал же, взглянув пристально на план, сказал, указывая на расположение войск на план: «Ежели этот Австрийский Генерал не успеет подать помощь Генералу, защищающему мост, то Моро тут пробьется!»
Не упомню, через сколько времени, в газетах было видно: что именно тот Генерал, про которого говорил Фельдмаршал, не успел помочь Генералу, защищавшему мост, и Моро пробился, и тем спас войско от плена, и себя прославил.
В одно воскресенье Фельдмаршал пошел к заутрени, я за ним. Он стал на левый клирос подле дьячка, я ж возле клироса, а потом пошел, чтобы впустить в церковь роту солдат, в карауле бывшую. Когда офицеры и солдаты стали во фронт, тогда я ушел опять к левому клиросу. Не прошло и четверти часа, как Фельдмаршал вскричал: «Воняет! воняет!» В церкви были: священник в алтаре, дьячек на клиросе, я, офицеры с ротою солдат. Я обошел все ряды солдат и, увидав в передней у дверей старуху в оборванном и замаранном одеянии, тот час приказал денщику ее выпроводить. Когда я возвратился на свое место, Фельдмаршал спросил меня: «От чего?» – «Замаранная старуха, Ваше Сиятельство… я ее выпроводил.» Он вскричал: «Тьфу, погано!»
Между заутренею и обеднею я пошел к себе на квартиру, чтобы переодеться. У Фельдмаршала болела нога, и я во все время болезни спал на диване у спальной. Когда я пришел к нему, камердинер его Прошка сказал мне, что в мое отсутствие Тищенко и Тихановский в разговоре с Фельдмаршалом произносили мое имя, я весьма спокойно отвечал ему, что мало ли о чем говорят. Перед каждым обедом, так как у меня не дрожали руки, я наливал Фельдмаршалу водку, и он бывало всегда примолвит: «эр фикс не улетит!» В этот же день, когда я подавал ему рюмку с водкою, он отвернулся от меня к дежурному Генералу Арсеньеву. Я доложил ему: «Прикажете ли водки?» Он вдруг вскричал: «Н. Д.! обманывает: говорит вода». Я повторил: Водка, Ваше Сиятельство!» Фельдмаршал сказал: «сердится!» и сел за стол. Я стал раскладывать горячее; спрашиваю: Н. Д. чего прикажите, щей, или супу?» Фельдмаршал, имея перед собою свои горшочки, сам себе раскладывал и сказал: «Н. Д.! обманет, обманет!» Я весьма громко возразил: «Ваше Сиятельство, ложь Русскому дворянину нейдет, и грамотой дворянской ему запрещается лгать и обманывать!» Фельдмаршал закричал: «сердится! сердится!» Вставши из-за стола, он пошел к себе, а Н. Д. мне сказал: «Как можно так смело говорить с Фельдмаршалом!» – «Я опасаюсь, – отвечал я, – что меня выпишут из адъютантов в армейский полк; но совесть моя чиста!» Надобно знать, что Тищенко и Тихановский донесли Фельдмаршалу, что воняло в церкви не от старухи, а от солдат; старухи никакой будто не было; что все это я выдумал. В течение нескольких недель не проходило ни одного обеда, чтоб Фельдмаршал не повторял: «Обманет!», и потому я и решился сказать Д. Д. Мандрике, что буду просить Фельдмаршала приказать исследовать: была ли старуха у дверей церкви или нет. Он мне отвечал: «Как тебе не стыдно; разве ты не видишь, что Граф шутит, а не то давно бы он выписал тебя в какой-нибудь полк». Чрез несколько времени, 22 октября, в день коронации Великой Екатерины, Фельдмаршал, идя к обедни, вдруг остановился среди залы и сказал: «Андрыка! (он так звал Мандрыку) скажи мальчишке, чтоб он не плакал: 24 ноября он Генерал-Аудитор-Лейтенант; а взошед в Вену, он Генерал-Адьютант!» Мандрыка подошел ко мне и сказал: «Ты сам слышал, нечего тебе пересказывать!» Я же вскричал довольно громко: «Мне не плакать должно, а благодарить Создателя, что имею счастие быть адъютантом». Фельдмаршал, как будто выслушав мой ответ, пошел в церковь. В этот день он произвел из Капитанов в секунд-майоры Павла Петровича Турчанинова и Николая Семеновича Жигулина; почему и велел мне сказать, чтоб я не плакал, что и доказывало, что он не верил тому, что на меня ему наговорили.
В течение сентября войско училось производить ночные нападения. Было сделано земляное укрепление, окруженное в три ряда волчьими ямами; это укрепление в одно из таковых нападений брали приступом.
В ноябрь с 12-го на 13-е число провел я всю ночь у Графа и потому посли обеда пошел на свою квартиру отдохнуть, как в третьем часу мой человек меня разбудил, и сказал, что Д. Д. Мандрыка и С. Д. Панчулидзев ко мне идут; «Что заспался? Скоро к зоре… пойдем-ка!» Мы лишь вышли на площадь, Д. Д. продолжал: «Знаешь ли, ведь Государыня скончалась?» Меня так поразило это известие, что я сказал: «Не может быть!»
