Тогда он мне показал конверт с Императорскою печатью и спросил меня: «Что нам делать? Я пришел с тобой посоветоваться.» – «Ежели вы доложите теперь Фельдмаршалу, – сказал я, – он целую ночь проплачет и не уснет, ослабнет, и легко может быть, что не вынесет своего горя. Не лучше ли будет, если я останусь у него, и к себе на квартиру спать не пойду. Он по обыкновению в два часа закричит: «мальчик!», я к нему взойду. Он спросить: «что нового?», я ему доложу: Д. Д. приходил, но вы изволили почивать. Он велит мне вас позвать; я сам пойду вас будить, и, пока вы одеваетесь, Фельдмаршал уже окатится холодной водой, перед камином оботрется, повар напоит его чаем и получит приказание о 4 или 5 кушаньях к обеду; тогда можно надеяться, что никакого несчастия не случится». Мандрыка на это согласился, и точно так и сделали. Потом, когда он вышел от Фельдмаршала, то сказал мне: «Тебя спрашивает!» Я вошел и получил следующий приказ: «Сегодня обедня! всем быть в парадных мундирах; священнику в богатом облачении; после обедни царский молебен; а потом присяги и панихида!» Я тотчас велел объявить приказ чрез ординарцев. Настал час обедни; Фельдмаршал, в полном мундире, во всех орденах, у шляпы петлицы и перо бриллиантовое, прямо пошел в алтарь; я взошел было за ним, но он стоя на коленях и, не обращаясь ко мне, махнул рукой, и я вышел из алтаря и стал у левого клироса. Пред окончанием литургии дьячек подошел ко мне и сказал, что Фельдмаршал просит воды; обернувшись, я увидал, что деньщик держит уже на подносе стакан воды и полотенце, и тотчас передал все это дьячку. О приготовлении воды и полотенца я не знал; но полагаю, что это было сделано по приказанию самого Фельдмаршала. По окончании литургии он вышел из алтаря и стал на левый клирос; нельзя было и приметить из его лица, что он плакал. После благодарственного молебна все вышли на площадь; он сам командовал войсками, а по окончании присяги, возвратясь в церковь, отслужили панихиду по усопшей Монархине. Фельдмаршал также все это время был в алтаре. После священник сказывал мне, что он, как во время литургии, так равно и во время панихиды стоял на коленях и горько плакал. В зал, где уже кушанье было на столе, Фельдмаршал говорил с Статс-Дамою Графинею Потоцкою, урожденною Княгинею Мнишек и с окружающими его, но никто не мог заметить на его лице грусть, стеснившую его сердце.
В скором времени скончался дежурный Генерал И. Д. Арсеньев. Граф приказал мне остаться в Тульчине для его погребения, а сам переехал в деревню, отстоящую на 12 верст.
В одно утро приходит ко мне унтер-офицер с гауптвахты с донесением о прибытии Генерал-Адъютанта Баратынского; я тотчас явился к нему; он спросил меня: «Где Фельдмаршал?» – «В деревне, в 12-ти верстах, – отвечал я. «Прикажите поскорее лошадей: я прислан Государем Императором.» «Лошадей заложили разом, Генерал-Адъютанту в дормез, мне тройку в телегу. Я, прискакав к Фельдмаршалу, доложил ему, что от Государя Императора едет Генерал-Адъютант Баратынский. Он приказал по приезду впустить его. Они в спальне говорили часа с два. По выходе Г. Баратынского я приказал подать дормез и сам надел чуйку. Г. Баратынский спросил меня: «Ты куда?» – «За вами, Ваше Превосходительство, для получения ваших приказаний», – отвечал я. «Сядемте вместе со мною». – «За честь себе поставлю!» Лишь только мы сели в дормез, как он сказал: «Боже мой! Какое несчастие, что Государю Графа так оклеветали; я более ничего не желал как того, чтобы Государь хоть с час пробыл бы с ним в кабинете, для блага Государя и Отечества!» По возвращении нашем в Тульчин, Г. Баратынский немедленно отправился в Петербург. Причина приезда и разговор его с Графом остались для всех нас тайной.
До воцарении Императора Павла I Генерал-Фельдмаршалы имели право жаловать чинами до Полковников.
Фельдмаршал, получа известие о кончине Императрицы Екатернны II, произвел меня в секунд-майоры, в день Архангела Михаила, т. е. 8 ноября: ибо он всегда и всех жаловал в праздничные дни; но Государь Император не утвердил моего производства, и приказал уведомить Фельдмаршала, что в его царствование жаловать никто не имеет права.
В истории Суворова, сочиненной Полевым, описано на странице 208-й прощание Фельдмаршала с любимым его Фанагорийским полком. Прощания этого вовсе не было. Я один находился при Графе, когда он в 1797 году марта 1-го дня в три часа пополуночи отправился из Тульчина. Это мне памятно и тем, что тогда он перекрестил меня, поцеловал в лоб и, ударив по плечу, сказал: «Бог милостив, мы еще послужим вместе!» К моему несчастию, сего не случилось. Д. Д. Мандрыка, Н. Г. Тищенко, П. П. Носков и Стивриаков, бывшие уже в отставке, отправились в пять часов утра за Графом в Кобрино. Провод никаких не бывало!
Домашния привычки и частная жизнь Суворова
из записок отставного сержанта Ивана Сергеева, находившегося при Суворове шестнадцать лет безотлучно
Подробности частной жизни Суворова принадлежат Истории; в них выражаются его особенные привычки, дополняющие очерк свойств беспримерного во всем русского вождя побед. Много было и будет героев в России, но Суворов только один. Подобного ему не найдем в летописях мира.
Следующие сведения мы почерпнули из записок отставного сержанта Сергеева, находившегося при Суворове шестнадцать лет безотлучно.
День Суворова начинался в первом часу пополуночи. Он часто приказывал будить себя по первым петухам. В военное время или по случаю каких-нибудь важных дел бывало, что он вставал еще ранее, приказывая строго своему камердинеру будить его, не слушая отговорок. «Если не послушаю, тащи меня за ногу!»
Суворов спал накрывшись одной простынею. Встав с постели еще не одетый, он начинал бегать взад и вперед по спальне, а в лагере по своей палатке, и маршировал в такт. Это продолжалось целый час до чаю, между тем, держа в руке тетрадки, он громко твердил татарские, турецкие и корельские слова и разговоры. Для упражнения в корельском языке, он даже держал при себе несколько корелов, из собственных своих крестьян.
Окончив уроки, которые продолжал таким образом ежедневно, он умывался. Рукомойников никогда не подавали ему; вместо того приносили в спальню два ведра самой холодной воды и большой медный таз, в два же ведра. В продолжение получаса он выплескивал из ведер воду себе на лицо, говоря, что помогает глазам. После того служители его должны были оставшуюся воду тихонько лить ему на плечи, так чтоб вода, скатываясь ручейком, катилась к локтям, для чего Суворов и держал локти в таком положении. Умыванье оканчивалось во 2
