сахаром, и ложился спать часа на три, но когда случалось дело, отдых его сокращался. Ложился отдыхать, совершенно раздевшись.
Постелею ему служило сено, укладенное так высоко, как парадная кровать. Над сеном постилалась толстая парусинная простыня, на нее тонкая полотняная, в головах две его пуховые подушки, которые везде за ним возились. Третья полотняная простыня служила ему вместо одеяла. В холодное время он еще сверх того накрывался синим плащом.
Встав после обеда, одевался с такою же скоростью, как по утру.
Одежда его, кроме белья, состояла из нижнего канифасного платья с гульфиками. Садясь на стул, он надевал наколенники и китень (белый канифасный камзол с рукавами). Это был его домашний, комнатный наряд. В заключение надевал на шею Александровский или Аннинский орден; но при выезде он всегда был в мундире, надевал все кресты, а в торжественные дни – все ленты и звезды.
Зимою, ни в какую стужу он не носил на себе не только мехового платья, но даже теплых фуфаек и перчаток, хотя бы целый день должен был стоять на морозе, в одном мундире. В самые жесточайшие морозы, под Очаковым, Суворов на разводах был в одном супервесте, с каской на голове, а в торжественные дни в мундире и в шляпе, но всегда без перчаток. Плаща и сертука не надевал в самый дождь.
Императрица Екатерина II пожаловала ему и при себе велела надеть в Таврическом дворце дорогую соболью шубу Польского покроя, крытую разрезным зеленым бархатом, с золотыми петлицами напереди, и с золотыми на снурках кистями, и просила его ездить в ней. Из повиновения к Царице Суворов несколько раз надевал шубу – при выходе из кареты, в которой возил ее.
Зимою, он любил, чтоб в комнатах его было так тепло, как в бане; большую часть дня он расхаживал по комнате без всякого платья. Летние квартиры, в Херсоне, в Варшаве, и где бы ни случалось, выбирал всегда с садом, и всякой день пред обедом, а иногда и после обеда, бегал целый час кругом сада по дорожкам, без отдыха, в одном нижнем платье и в сапогах; а возвратясь в спальню, ложился в постелю.
Квартира его состояла по большой части из трех комнат. Первая комната была его спальня, и вместе с тем кабинет. Вторая шла за столовую, гостиную, зал; третья назначалась для его прислужников.
От 12 часов до рассвета в спальне его всегда горели две восковые свечи, лучшего воска. В камердинерской комнате возле спальни горела одна сальная в тазу, во всю ночь.
В баню Суворов ходил раза три и четыре в год, и выдерживал ужасный жар на полке: после чего на него выливали ведер десять холодной воды, и всегда по два ведра вдруг.
При нем находилось не более четырех приближенных служителей. Старший из них, камердинер Прохор Дубасов, столько известен под именем Прошет, испытанный в усердии и верности. Во уважение заслуг его господину, он в день открытия памятника Суворову на Царицыном лугу Всемилостивейше пожалован был в классный чин с пенсиею по 1200 рублей в год, и умер в 1823 году в 80 лет. Подкамердинер сержант Сергеев, который вел сия записки, был при Суворове с 1784 г. и поступил из Козловского мушкетерского полка, а впоследствии находился при сыне героя, Аркадие Александровиче, до самой кончины его, постигшей сына в той же реке, которая доставила отцу славное имя Рымникского. Третий подкамердинер сержант Илья Сидоров, четвертый фельдшер. Все четверо, они спали рядом возле спальни Суворова.
Суворов часто спал навзничь, и от того подвергался приливу крови, кричал во сне, а в таком случае было его приказание тотчас будить его для предупреждения вредных последствий. Однажды спросил он Сергеева, пришедшего будить его в полночь: «Кричал я?» – кричали, Ваше Сиятельство», – отвечал Сергеев. – «Для чего ж ты не разбудил меня тогда?» – «Был еще десятый час», – сказал Сергеев. «Позови ко мне, Тишченку». А Тишченко был малоросиянин, адъютант Суворова, человек неграмотный, употреблявшийся для расправы.
Суворов не держал при себе никаких животных, но увидев на дворе собаку, или кошку, любил по-своему приласкать их; встретив собаку кричал: «гам, гам», а увидя кошку: «мяу, мяу», подражая их голосу.
Он не терпел своих портретов, и только одна Императрица убедила его, по взятия Варшавы, согласиться, чтобы с него списали портрет и сделали бюст. В доме его не было зеркал, и если на отведенной ему квартире оставались зеркала, то закрывались простынями. «Помилуй Бог, говорил он, я не хочу видеть другого Суворова».
Также он не любил и никогда не имел ни при себе, ни в комнате своей ни стенных, ни столовых, ни карманных часов, говоря, что солдату и без часов должно знать время.
Зимою и летом он носил нитяные чулки. Докторов не только не любил, но даже, когда офицеры или солдаты просились в больницу, то говорил им: «В богадельню эту не ходите. Первый день будет тебе постели мягкая и кушанье хорошее, а на третий день тут и гроб! Доктора тебя уморят. А лучше, если нездоров, выпев чарочку вина с перечком, побегай, попрыгай, поваляйся, и здоров будешь!»
Во время Польской и Турецкой войны, в походе, особенно при больших, утомительных переходах, по привале, для роздыха в полдень или в вечеру Суворов, слезши с лошади бросался на траву, и валяясь несколько минут на траве, держал ноги к верьху, приговаривая: «это хорошо, чтоб кровь стекла!» – то же приказывал делать и солдатам.
Табаку никогда не курил, но днем любил нюхать рульной табак, и очень часто. В будничные дня держал золотую табакерку, а в праздник осыпанную бриллиянтами, с портретом Императрицы Екатерины II или с вензелями Иосифа II, и других Европейских Государей, даривших его табакерками, и менял их почти ежедневно то; но не любил, чтобы нюхали из его табакерки. Исключение было только для Князя Григория Семеновича Волконского, с которым он был в дружбе.
Суворов очень любил мазаться помадою и прыскаться духами, особенно оделаваном, которым смачивал всякой день узелок платка своего.
Во всю жизнь Суворова при нем не было женщин в прислужницах.
Обозревая частную жизнь и привычки Суворова, которыми он как будто отделил себя от человечества, мы должны искать в них выражение его духа и необходимость его природы. Тогда самые странности его представятся нам решительностию гения подчинить обстоятельства себе, а не себя обстоятельствам. Они помогали ему не подвергаться условиям светской жизни, которые могли бы ему препятствовать в выполнении его предприятий.
Мнимое юродство Суворова имело великую цель и глубокое значение. Главным отклонением от обыкновенной жизни
