Теперь настала пора действовать Франко: Аснара арестовали и обвинили в провоцировании беспорядков в тылу. Никаких шагов против Эдильи, который все еще мог в этот момент играть подчиненную роль в инспирированном Франко захвате «Фаланги», предпринято не было. 18 апреля на заседании Национального совета «Фаланги» Эдилью избрали верховным главой партии,
хефе насьональ (национальным вождем). Явившись к Франко, чтобы сообщить об этом, он обнаружил, что каудильо собирается объявить об объединении «Фаланги» и карлистов. Выведя Эдилью на балкон Епископского дворца, Франко обнял его перед собравшейся большой толпой. В сообщениях прессы и радио было сделано заявление, что недавно назначенный хефе насьональ передал свои полномочия каудильо. Декрет об унификации, изданный 19 апреля, объявил, что новая партия будет называться «Испанская традиционалистская фаланга» и Хунт национально-синдикалистского наступления
(FET y de las JONS, Falange Española Tradicionalista y de las Juntas de Ofensiva Nacional Sindicalista). Когда через четыре дня сообщили о составе руководства новой партии, Франко оказался уже хефе националь, а Эдилья – всего лишь членом Политической хунты (Исполнительного комитета). Согласиться – значило обречь себя на бессилие, и Эдилья (переоценив собственную поддержку среди «старых рубашек») отказался и приказал провинциальным хефе подчиняться только приказам, исходящим от него. 25 апреля Эдилья вместе с несколькими другими диссидентами-фалангистами был арестован. 29 мая его судили по обвинению в планировании убийства Франко. После заступничества Серрано Суньера смертный приговор был смягчен. Эдилья провел во франкистской тюрьме еще четыре года.
Франко поручил подготовить Серрано Суньеру (вместе с безумным фашистским писателем Эрнесто Хименесом Кабальеро) указ об унификации, не обсудив предварительно деталей ни с Эдильей, ни с руководством карлистов. Большинство карлистов пришли в ярость, но в ситуации войны и в интересах победы подавили свое возмущение. Рядовые же националисты приветствовали объединение как способ положить конец разногласиям между различными группами. Однако, поскольку новая партия теперь осталась единственным политическим формированием, разрешенным в националистической зоне, независимость испанского фашистского движения подошла к концу. Впоследствии «Движение» (Мовимьенто), как стала известна новая единая партия, практически не имело политической самостоятельности. Вынужденные принять Франко в качестве своего нового лидера фалангисты увидели, что их идеологическая роль узурпирована Церковью, их партия превратилась в машину для распределения покровительства, а их «революция» отложена на неопределенный срок. В сущности, Серрано Суньер запустил процесс превращения «Фаланги» во франкистскую организацию, но ему так и не удалось сделать из Франко фалангиста.
Объединение усилило решимость Франко устранить любых политических соперников. Это была несложная задача. Кальво Сотело был мертв. Его заместитель, изнеженный Антонио Гойкоэчеа, послушно принял указ об объединении и распустил «Испанское обновление». Хиль Роблес в глазах националистов был «надломленной тростью», человеком ненадежным. Поговаривали, будто Франко питал к нему отвращение за то, что в качестве военного министра Хиль Роблес в 1935 году был его начальником. Положению политика не помогло ни полное принятие унификации, ни сделанное им в феврале предписание остаткам «Народного действия» воздерживаться от политической деятельности.
Несмотря на то что для содействия попыткам спасти Хосе Антонио Примо де Риверу от казни было сделано немного, после его смерти Франко не испытывал никаких угрызений совести, позволив мифологизировать его казнь как мученичество – в качестве средства привлечения сторонников. Культ его памяти был создан таким образом, чтобы легитимировать лидерство Франко в новой партии.
Конкуренты Франко в армии также постепенно устранялись. Санхурхо погиб в самом начале, Годед и Фанхуль казнены республиканцами в августе 1936 года. Оставался в качестве хотя бы отдаленно реального соперника только Мола. Он всегда оставался бы неявным вызовом, пусть даже всего лишь в склонном к подозрительности уме каудильо. Так или иначе, после прихода Франко к власти отношения между ними ухудшились. Решительный и гибкий в военных вопросах, Мола стремился побыстрее закончить войну на севере. Медлительный стиль военного руководства Франко сводил его с ума. Более того, возможно, из желания подчеркнуть подчиненный статус Молы Франко постоянно чинил препятствия ведению северной кампании. Он вмешивался в операции военно-воздушных сил Молы и часто уводил войска с северного фронта, чтобы укрепить позиции вокруг Мадрида. Ровно в тот момент, когда столкновение, в том или ином виде, казалось уже неизбежным, Мола стал жертвой авиакатастрофы.
3 июня 1937 года Мола вылетел из Памплоны в Виторию, а оттуда в Вальядолид, чтобы осмотреть фронт. В Алькосеро, в провинции Бургос, его самолет потерпел крушение; все находившиеся на борту погибли. Франко воспринял эту новость холодно. Вильгельм Фаупель, посол Германии при националистическом правительстве, написал 9 июля на Вильгельмштрассе, в МИД Германии, что «Франко, несомненно, чувствует облегчение из-за смерти генерала Молы. Недавно он сказал мне: "Мола был упрямым парнем, и когда я давал ему директивы, отличавшиеся от его собственных предложений, он часто спрашивал меня: Вы больше не доверяете моему руководству?"». Есть сведения, будто бы Гитлер сказал, что «настоящей трагедией для Испании стала смерть Молы; это был настоящий мозг, настоящий лидер… Франко пришел к власти, как Понтий Пилат вошел в Символ веры».
Было много теорий о том, что произошло на самом деле. Ходило немало слухов о заговоре и диверсии. Отец погибшего пилота, полковник Чаморро, впоследствии хранил на столе у себя дома два заряженных пистолета, ожидая дня, когда застрелит убийц своего сына. Как утверждала официальная версия, самолет мог просто врезаться в густом тумане в холм, известный как Монте-де-ла-Брухула. Мола летел на самолете Airspeed A. S.6 Envoy британского производства, который был угнан в зону националистов дезертировавшим пилотом. Его английские опознавательные знаки, похожие на те, что использовались для доставки грузов в Республику из Франции, не были полностью стерты. Соответственно, также не исключено, что самолет оказался сбит по ошибке истребителями националистов.
Теперь у Франко не оставалось серьезных конкурентов. С первого этажа Епископского дворца в Саламанке он руководил военными действиями националистов. Понадобилось некоторое время, прежде чем усилия Серрано Суньера в сфере государственного строительства увенчались созданием организованной бюрократии. Импровизированный характер политики отражался в назначении на важные посты некоторых странных персонажей. Израненный генерал Хосе Мильян Астрай, однорукий и одноглазый, был назначен начальником отдела прессы и пропаганды. Известный как неистовый основатель Испанского иностранного легиона, он вряд ли был самым удачным человеком, чтобы представлять дело националистов внешнему миру. 12 октября 1936 года он создал этому делу изрядно дурную славу в международных кругах своим поведением в ходе празднования годовщины открытия Америки Христофором Колумбом. Когда прохожий выкрикнул боевой клич Легиона: ¡Viva la muerte! («Да здравствует смерть!»), Мильян Астрай ответил тройным националистическим скандированием: ¡España! («Испания!»), и в ответ раздались три ритуальных ответа: ¡Una! («Единая!»), ¡Grande! («Великая!»), ¡Libre! («Свободная!»). Когда ректор Университета Саламанки, философ Мигель де Унамуно упрекнул его, разъяренный Мильян Астрай заорал: «Каталония и Страна
