В некоторых случаях в актах насилия проявлялся революционный аспект: к таковым относится сжигание записей о собственности и земельных кадастров. Но совершались и чисто уголовные преступления, убийства, изнасилования, кражи, практиковалось сведение личных счетов. Суды были заменены революционными трибуналами, созданными силами политических партий и профсоюзов.
По мнению анархиста Хуана Гарсии Оливера, который стал министром юстиции в ноябре 1936 года, это было оправданно: «Каждый создавал свое собственное правосудие и сам его отправлял. Некоторые называли это убийством, но я утверждаю, что это было правосудие, отправляемое напрямую народом в ситуации полного отсутствия обычных судебных органов». Гораздо менее организованными, чем даже упомянутые «трибуналы», были неконтролируемые акты возмездия и месть за преступления в прошлом, реальные и мнимые. Полуночные пасеос (выезды, сопровождавшиеся расправами), организуемые патрулями ополченцев или отдельными бандитами, заканчивались тем, что к рассвету на обочинах дорог лежали трупы. Правительство все же предпринимало меры, чтобы положить конец самочинному «правосудию». Еще при премьер-министре Хосе Хирале после резни в тюрьме Карсель Модело в Мадриде 23 августа 1936 года оно создало Народные трибуналы, чтобы сдерживать революционные эксцессы. Однако в первые недели войны этим трибуналам не удавалось справиться с проблемой.
После того как все ограничения исчезли, полностью сдерживать волну столь долго подавляемых антиправых настроений было невозможно. Церкви и монастыри в республиканской зоне разграблялись и сжигались. Многие из них демонстративно перепрофилировались под тюрьмы, гаражи или склады. Акты осквернения – уничтожение произведений искусства или использование священных облачений для пародирования религиозных обрядов – обычно носили символический, зачастую театральный характер. Наибольшего доверия заслуживает исследование религиозных преследований во время гражданской войны, выполненное отцом Антонио Монтеро: он утверждает, что убиты или казнены были 6832 представителя духовенства и религиозных орденов. Многие бежали за границу. Ненависть народа к Церкви объяснялась как ее традиционной связью с правыми, так и тем, что Церковь беззастенчиво легитимировала военный мятеж. В ходе войны в республиканской зоне было убито около 55 000 мирных жителей. Найти этому простое объяснение не так уж легко. Некоторые – например, убитые в Паракуэльос-дель-Хараме и Торрехон-де-Ардосе во время осады Мадрида – стали жертвами решений, основанных на оценке их потенциальной опасности для дела республиканцев. Некоторых казнили как известных представителей «пятой колонны». Иные погибли при вспышках массового гнева, которые случались, когда поступали новости о диких чистках, проводимых в националистической зоне, и особенно о зверствах, совершаемых марокканцами Франко. Еще одним очевидным спусковым крючком для народной ярости были авианалеты на республиканские города.
Каковы бы ни были его причины, насилие нанесло серьезный ущерб репутации Республики за рубежом и подрывало ее усилия обеспечить себе международную поддержку. Как ни странно, зверства в зоне националистов никоим образом не навредили их позиции даже в глазах британских и французских правительственных кругов, не говоря уже о Берлине или Риме. Республиканцев и социалистов, таких как Асанья, Прието и Негрин, шокировали убийства без суда и следствия: ведь для них сама легитимность Республики основывалась на ее демократических нормах и защите ею верховенства закона. Узнав о расстрелах в Карсель Модело в августе, Негрин поехал в эту тюрьму, чтобы попытаться остановить расправу. Он прибыл слишком поздно и был настолько возмущен и разочарован, что выдал яростную тираду против преступников, которая едва не стоила ему жизни. После этого в Мадриде, а затем и в Валенсии он выходил на улицы по ночам, безоружный и без сопровождения, и противостоял группам ополченцев, которые осуществляли незаконные аресты.
Власти пытались обуздывать народную ярость даже в осажденном Мадриде. 14 ноября Генеральный штаб воспользовался прессой и радио, чтобы распространить приказ: с любым вражеским летчиком, который совершил аварийную посадку или выпрыгнул из самолета с парашютом, следует обращаться достойным образом. «Мы очень хорошо понимаем гнев и ярость, которые охватывают милисианос, когда они видят фашистов, разрушающих наши дома. Но принципы военного характера обязывают нас требовать, чтобы все подразделения обращались с пленными летчиками с щепетильностью. Летчик, спустившийся на парашюте, – hors de combat[15], и в то же время – ценный источник информации. Военные власти надеются, что этот приказ будет выполняться не в силу возможных санкций, а благодаря порядочности республиканских бойцов».
За день до этого русский летчик, катапультировавшийся из самолета, был ранен, когда спускался на парашюте: в него стреляли лоялисты с земли. Стоило ему приземлиться, его приняли за немца и избили. В конце концов, признав в нем русского, его доставили в госпиталь, где он скончался от ран. Приказ Генерального штаба был выпущен, чтобы избежать повторения подобных случаев в будущем. Однако на стороне противника опасность для сбитых пилотов была куда серьезнее. В тот же день, когда республиканцы опубликовали этот приказ, 14 ноября, после воздушного боя над Мадридом истребитель республиканцев приземлился за линией фронта на территории националистов. Пилот был схвачен и изрублен на куски. На следующий день расчлененный труп был тщательно упакован в деревянный ящик, который затем сбросили на парашюте над центром Мадрида с подписью: «Хунте обороны».
Отсрочки в процессе восстановления закона и порядка и при организации военных действий были прямым следствием запутанных отношений между институтами государства и властью, перешедшей в руки народа. Наиболее остро эта неоднозначность проявлялась в Барселоне, ее открыто признавал президент Женералитата Луис Компанис, лидер буржуазной республиканской партии «Эскерра». 20 июля 1936 года, сразу после того, как был подавлен мятеж, ему нанесла визит делегация НКТ, в которую вошли Буэнавентура Дуррути, Рикардо Санс и Хуан Гарсиа Оливер. С удивительной прямотой – и изрядной долей хитрости – он сказал им: «Сегодня вы хозяева города и Каталонии… Вы победили, и все в вашей власти; если вы не нуждаетесь во мне или не хотите видеть меня президентом Каталонии, скажите мне об этом сейчас. Если же, напротив, вы полагаете, что на своем посту, с людьми моей партии, с моим именем и моим авторитетом я могу быть полезен в борьбе… вы можете рассчитывать на меня и на мою преданность как человека и как политика». Застигнутая врасплох, делегация анархистов попросила Компаниса остаться на посту. Затем их убедили присоединиться к членам Народного фронта, к которому НКТ официально не принадлежала, и создать Комитет антифашистской милиции как для организации социальной революции, так и для ее военной защиты.
Даже после всесторонних консультаций руководство НКТ согласилось со спонтанным решением Дуррути, Санса и Гарсии Оливера. Сочетание аполитичной антигосударственной идеологии и многолетней вовлеченности в повседневную профсоюзную деятельность НКТ привело к тому, что анархо-синдикалисты оказались не слишком готовы к импровизированному созданию институтов, отвечающих и за осуществление революции, и за ведение военных действий. Комитет антифашистской милиции стал для них отличным способом сохранить лицо. Вроде как все под
