мировой войны, планировал использовать танки для поддержки пехоты. Фон Тома высказал свою точку зрения, но это едва ли имело значение. После первых артиллерийских обстрелов и воздушных бомбардировок националисты обнаружили, что их противники-республиканцы истощены, у них не хватает оружия и боеприпасов и они в целом не готовы сражаться. Деморализация после поражения в Теруэле усугубилась из-за организационной неразберихи. К последней неделе марта франкисты форсировали реку Эбро. Население в ужасе разбегалось от наступающих националистов, свалив пожитки на телеги и привязав к ним сзади домашний скот, а их бомбили и обстреливали с воздуха. В начале апреля мятежники вышли к Лериде (Льейде), которая пала, несмотря на храбрую оборону силами дивизии под командованием Эль Кампесино. Затем они двинулись вниз по долине Эбро, отрезая Каталонию от остальной части Республики. Отступление республиканцев доблестно прикрывала «горная группа» полковника Густаво Дурана, сформированная из остатков других подразделений в Морелье в суровых засушливых холмах региона Маэстрасго между Арагоном и Кастельоном. К 15 апреля националисты вышли к морю в районе рыбацкой деревни Винарос. Радостные солдаты-карлисты резвились в волнах на пляже Беникасим. Серрано Суньер заявил, что война близится к концу. Фактически же из-за решимости Франко уничтожить Республику бои продолжались еще год.
Наступление националистов продолжалось, и беженцы хлынули в основные городские центры республиканской зоны. Неизбежным следствием оказался голод, который привел к упадку боевого духа и потере ощущения солидарности. Страдания усугублялись из-за постоянных авианалетов на города, где было мало зенитной артиллерии и которые редко могли прикрыть истребители. Эти проблемы наиболее остро ощущались в Каталонии. Осенью 1936 года массированным бомбардировкам подвергся Мадрид, а зимой 1937 года ковровые бомбардировки начались в Барселоне. Однако 16 марта 1938 года Муссолини приказал применять новую технику обстрелов с воздуха: повторяющиеся волны атак, которые обессмысливают систему воздушной тревоги, поскольку в таких условиях было неясно, о чем сигнализируют сирены: о начале или о конце налета. Ночью 18 марта сильно пострадали рабочие кварталы, где ютились беженцы, погибло около тысячи человек. Люди бежали в сельскую местность. Поскольку итальянские самолеты летели с Майорки с испанскими опознавательными знаками, им удавалось действовать безнаказанно. В течение всего 1938 года бомбардировки продолжались и затронули портовые города побережья Леванте – Валенсию, Гандию, Алькой и Аликанте.
Разделенная надвое, деморализованная бомбардировками и страдающая от острой нехватки продовольствия, Республика находилась в отчаянном положении. Советский Союз начал сокращать поставки вооружения. Действительно, перспективы выглядели настолько мрачными, что несчастный Индалесио Прието согласился с давней мыслью Асаньи: все потеряно, необходимо договариваться о мире, чтобы избежать бессмысленной потери большего количества жизней. Это предоставило коммунистам долгожданную возможность сместить министра обороны. После напряженного заседания кабинета министров 16 марта 1938 года во Дворце Педральбес в Барселоне, где демонстранты (подосланные КПИ) скандировали антипораженческие лозунги, Прието поддержал идею Асаньи обратиться к французскому правительству с просьбой о посредничестве для прекращения войны. При этом Негрин и согласившийся с ним в этот раз Сугасагойтия снова заявили, что война должна продолжаться. Две недели спустя, 29 марта, на другом заседании кабинета министров Прието сказал, что нельзя продолжать военные действия, когда войска Франко вот-вот достигнут Средиземного моря и разрежут Республику надвое. Негрин был потрясен, отметив, что слова Прието «полностью деморализовали наших коллег из правительства: он описывал события с мрачным отчаянием и представлял их как неотвратимые».
Затем Негрин попросил Сугасагойтию убедить Прието согласиться в рамках перестановок в кабинете министров на пост министра, отвечающего за общественные работы и железные дороги. Прието отказался, что спровоцировало 5 апреля его отставку, несмотря на призывы остаться со стороны руководства ИСРП и делегации лидеров НКТ. Негрин заявил Прието, что не может себе позволить держать в Министерстве обороны пессимиста. Прието и самого раздражал собственный пессимизм, как заметил его друг, «так же, как горб раздражает горбуна», но он считал, что это не сказывается на эффективности его работы. Он был готов принять Министерство финансов, чтобы подготовить все к тому, что он считал неизбежным – изгнанию республиканцев. Негрин отклонил это предложение, потому что считал целью этого министерства финансирование закупок оружия. Ощутив себя глубоко униженным, Прието сказал Сугасагойтии: «Они выкинули меня пинком под…» Прието решил не обращать внимания на то, какую роль в перестановках в кабинете министров сыграло его собственное пораженчество, и расценивал произошедшее как результат заговора коммунистов против него, Негрина же он считал их добровольной марионеткой – уже почти позабыв, что и сам был его добровольным соучастником при назначении коммунистов на важные должности.
Он расстроился еще сильнее, когда узнал, что Сугасагойтия отказался от поста министра внутренних дел ради того, чтобы стать генеральным секретарем Министерства обороны под началом самого Негрина. Сугасагойтия полагал, что фактическим министром окажется он сам, в то время как Негрин будет выполнять обязанности главы министерства лишь номинально. Негрин, однако ж, был человеком неиссякаемой энергии, так что без дела остался как раз Сугасагойтия. Прието отомстит Негрину на собрании Национального комитета ИСРП 9 августа 1938 года, созванном для обсуждения апрельского кризиса кабинета министров. Негрин вновь высказал свое мнение: Прието как пораженца нельзя было оставлять в Министерстве обороны. Прието ответил ему неистовой трехчасовой обличительной речью, обвиняя Негрина в беспрекословном выполнении приказов коммунистов. Неприязнь этих двоих друг к другу с неизбежностью привела к разительным и бесплодным разногласиям внутри социалистического движения – которые сохранятся на долгие годы даже после гражданской войны.
Франко, как и Прието, был убежден, что финал близок. Он осторожно предложил немцам отозвать свои войска – чтобы британцы и французы перестали нервничать. Гитлер же, в свою очередь, к этому моменту решил, что немецким техническим специалистам больше нечему учиться в испанском конфликте. Однако оба фашистских лидера недооценили упорство республиканского сопротивления. Националисты обнаружили, что пока не могут позволить себе обходиться без легиона «Кондор». В марте открылась французская граница, республиканцам удалось пополнить припасы – и надежды защитников Второй Испанской Республики вновь возродились.
Поступление оружия, которое Республике удалось получить в результате открытия границы с Францией, привело к приостановке наступления националистов или, по крайней мере, превратило его в медленное подползание. На самом деле Негрин, измотанный атмосферой безысходности и усталостью от войны, искал мира на компромиссных условиях, но Франко был настроен требовать именно безоговорочной капитуляции. Собственно, он ведь и вел борьбу за полное уничтожение Республики. В его представлении ни о каком достижении взаимопонимания с Республикой не могло быть и речи. Предприми он наступление на Каталонию, где находились остатки военной промышленности Республики, войну, вероятно, удалось бы завершить быстрее. Однако Франко не был заинтересован в ее быстром окончании и перемирии такого рода, когда пришлось бы каким-то образом учитывать нужды побежденных. Вместо этого в июле он
