мире был я одинок.
Я чувствовал себя травинкой в поле,
Когда, коснувшись, первые лучи
В ней пробуждали жизнь и чувство воли —
То чувство, что теряется в ночи.
И счастлив был своей я этой долей,
В бездумье я смеялся и ревел.
А было что? Лишь скошенное поле,
В котором не увидел я предел.
«Вот бы крылья занять у чайки…»
Вот бы крылья занять у чайки.
И, сорвавшись с крутой скалы,
Я ловил бы потоки ветра
И пьянел бы от синевы.
И, поднявшись насколько можно,
Чтобы в жилах застыла кровь,
Я с такой высоты огромной
Ощутил бы, что значит любовь.
«До тебя вся Земля…»
До тебя вся Земля.
День – глазурь в серебре.
Солнце льется в поля.
Сон весны – в декабре.
Там, под снегом степей
Спит чабрец полевой.
До весны триста вёрст,
До неё – лишь рукой.
Закипит синий снег,
Поплывут тополя.
До весны триста вёрст,
До тебя вся Земля.
«Разлился по Тихвину колокольный вечер…»
Разлился по Тихвину колокольный вечер,
В монастырских стенах зажигают свечи.
Рябью крыты таборы, камышом поросшие.
Я иду не встреченный и никем не брошенный.
Небо глянцем крашено чистотой закатною.
Вдалеке мне слышится пение невнятное.
Соловей-то, видимо, потерял любимую,
У ручья Вязитского ищет свою милую.
Тонко пахнет тополем и сиренью приторно.
Город убаюканный, город словно вышитый.
Разлился по Тихвину колокольный вечер.
Я никем не брошен и никем не встречен.
«Кри'вится вечер декабрьским заморозком…»
Кри́вится вечер декабрьским заморозком.
Стынет в сумерках холод витрин.
Тысячу лет эта стужа скалится,
С городом снова, один на один.
Было ли счастье, а может, не было.
Память колотит зимняя дрожь.
Я забываю слова хорошие,
Взвешена сердцем холодная ложь.
«Раздышалось поле васильками…»
Раздышалось поле васильками.
Ветер золото пшеницы льёт.
И раскинув мглу небесной дали,
Новый день над степью настает.
Хлопок облаков прядётся нитью,
Чтоб потом те нити распустить,
Нам дождём к заутренней пролиться,
Спящие овраги окропить.
Но недолго хрусталю звенелось.
Тучу, как соломиной, проткнув,
Вырвались лучи. Земля согрелась,
Краем поля в солнце обмакнув.
И сочится небо семицветно,
Радугу сливая в изумруд.
Начал песню дождь. И вот, ответно:
То, что дождь не спел, поля поют.
«Хочется лета, хочется неба…»
Хочется лета, хочется неба,
Тихого утра в солнечный день,
Мира в душе, тёплого хлеба,
Дуба лохматого тень.
Верить, влюбиться. Чувства до верха.
Тихих и тёплых речей.
Чтоб на лугу, догоняя со смехом,
Тонко касаться плечей.
«Поле, за ним рассвет…»
Поле, за ним рассвет.
Дальше ни зим, ни лет.
В поле том души стоят,
Души на небо глядят.
Воет промокший волк.
В вое том слышится толк.
Конь топчет серый ковыль,
Стелется, стелется пыль.
Падает, тянется луч
Из фиолетовых туч.
Дальше ни зим, ни лет,
Поле, за ним рассвет.
И
«Дорогая, хочешь – не слушай…»
Дорогая, хочешь – не слушай.
Мне уже наплевать на завтра.
Есть у каждого свои цели,
Только нет у вчерашнего права.
Права быть и влиять на сегодня.
Мы такие, как Бог придумал.
Я сегодня смотрю на завтра.
Может быть, всё вокруг неправда.
Я сегодня устал от завтра,
Только осень меня спасает.
У меня ещё есть немного,
То, что жить на земле заставляет.
«Там, на небе, приём круглосуточный…»
Там, на небе, приём круглосуточный,
Без обеда и выходных.
Отцветают самые стойкие,
Даже те, без которых под дых.
Даже те, без которых не вертится,
Без которых всё – серая пыль.
Может быть, мы где-нибудь встретимся,
Если всё же религия – быль.
«И топко сумерки легли…»
И топко сумерки легли,
Луна Шопена ждёт прелюдий,
И поезд гулко вдалеке
Спешит к переплетенью судеб.
И я дышу, и май молчит,
Как бы любуясь, Он восторжен.
Незрима тоненькая нить.
Всех судеб жребий уже брошен.
«Хочется верить, что с нами не кончено…»
Хочется верить, что с нами не кончено.
Мы еще живы, мы еще дышим.
Всё человечное нами не сброшено.
Богу мы изредка письма пишем.
Так же, как дети, верим в хорошее
И разделяем добро ото зла.
Мысли тревожные: с нас будет спрошено!
Красным закатом боль превзошла.
«Вам стихи, а мне воспоминания…»
Вам стихи, а мне воспоминания —
Это я считаю крайне честным.
Мне бы справедливость ждать
от мирозданья,
Но уже покажется всё пресным.
