и их представления о том, про что «надо» рассказывать историю, — радикально разнятся. Как правило, дилетант ставит перед собой задачу «сеять разумное, доброе, вечное»: в стотысячный раз напоминает аудитории затасканные трюизмы. И обязательно вворачивает сюжет на тему, как важно «п
азитивно» смотреть на жизнь. В каждой второй короткометражке.
На самом деле — стоит разговорить такого автора, и выясняется: у него какая-то печальная история в прошлом, сложные отношения с родителями, была драма с девушкой... Но — нет! Про свою жизнь автор писать не хочет. Потому что — «Да ну, кому это будет интересно?» Или: «Я не хочу о негативе». В итоге автор предпочитает стать «смысловым графоманом» — предпочитает бесконечно повторять чужие прописные истины. Вот только одна закавыка: горе-писателю не хватает энергии, чтобы создать историю. В ней нет the heat of the story — «жара сюжета», того, что задевает автора за живое и придает ему сил работать над историей долго и напряженно.
Вот этот диссонанс между декларируемыми и скрытыми интересами автора — первая причина творческого ступора. Вторая — амбиции. Я называю этот тип творческого ступора «стеклянная стенка». Мне неоднократно доводилось беседовать со сценаристами или режиссерами, которые жаловались, что не могут продвинуться в сюжетосложении. Создается ощущение, что они со своими историями сидят в четырех стенах, в запертой камере. Так вот, всегда одна из стен этой «умственной камеры» — стеклянная. Мнимая. Эта стена — амбиции.
Беседуешь с коллегой: а если повернуть сюжет так и так? И тут же слышишь в ответ: нет, это будет как у такого-то режиссера. А так? Нет, это будет не круто. А так? Нет, слишком артхаусно. А так? Нет, слишком жанрово. Это может продолжаться бесконечно...
Обильное количество «нет» в таких ответах — верный признак, что человек утопает в своих амбициях и вообще не думает про смысл истории. Он чего-то хочет, какого-то внешнего эффекта: произвести впечатление на людей, поехать на фестиваль за рубеж, предстать в ярком свете перед друзьями. И ему абсолютно все равно, какую историю рассказывать. Ему нечего сказать миру. Сюжет для такого «отрицателя» — всего лишь средство потешить свое самолюбие. Вот это, собственно, и есть вторая причина творческого кризиса — амбиции, которые встают костью в горле. Такой тип кинематографистов мне нравится меньше всего. Они любят не кино. Они любят себя в кино.
Иногда я думаю, что драматург напоминает печь: ты закидываешь в нее информацию, как поленья. Закидываешь, закидываешь... Печь разогревается и дает тепло — впечатления от прочитанного, интересное осмысление темы. Я заметил такую вещь: если у автора в сюжете много клише (например, он пишет про полицию, но слова, действия, характеры героев — все это подсмотрено у других), значит, автор не подумал про ресерч, не потрудился как следует изучить материал. Ему не хватает уникальных знаний, которые индивидуализируют его историю. На мой взгляд, это непрофессионально.
Увы, так уж устроено сериальное производство в России: большинство проектов пишутся тяп-ляп не оттого, что сценаристы лентяи, а оттого, что времени на сценарий дают — чуть. Сначала очень долго «запрягают»: студия обсуждает проект, крутит сюжет, вертит — а давайте так, а может, вот так? Потом на телеканале принимают решение о создании сериала. И студия начинает подгонять сценаристов с невиданной силой, требуя, чтобы те успевали написать серию исторического сериала, скажем, за два-три дня. Авторы ничего не успевают прочесть по теме. Так рождаются всевозможные исторические ляпы и несуразности сюжета.
Почему так происходит? Потому, что в основе всего лежит стремление студии уложиться в сезон и снять в этом году, а не в следующем. Почему? Да потому, что студии нужны деньги на существование! Или — именно сейчас возможно получить господдержку на этот проект. А что будет в следующем году — никто не знает. Ларчик просто открывается: за любой спешкой всегда стоят финансовые интересы.
Демон шестой: «Внутренний критикан»
Когда я пошел в первый класс, мой папа повадился ежедневно проверять, как я сделал домашнее задание. Как-то раз, обнаружив в тетрадке «домашку» по русскому языку, выполненную с помаркой, он настоял, чтобы я вырвал листок и переписал набело — без помарок. Я так и поступил. Но, переписывая, сделал уже не одну, а две помарки. Папа снова настоял, чтобы я вырвал листок из тетради и переписал все заново.
В те годы тетрадки школьников были по 12 листов, зеленые такие, с двумя скобками посередине. Вырываешь листок из первой половины — вынимаешь «парный» листок из второй. Так вот, в тот вечер я переписал домашнее задание раз десять! Я уже не понимал, что пишу, я механически копировал незамысловатый текст: «Была ночь. В небе ярко светила луна. Ваня сидел у окна и смотрел на снег». Я переписывал и переписывал эти строки, а результат становился только хуже...
С того дня подобный режим выполнения домашнего задания стал для меня нормой: я бесконечно переписывал упражнения по русскому языку и математике, стараясь избавиться от помарок. Когда я учился в третьем классе, отец с удивлением обнаружил, что я за первые два месяца обучения в школе израсходовал все 12-страничные тетрадки, — а их было куплено для меня 50 штук. Отец был в гневе: «Что ты с ними делаешь? Ешь, что ли?» Он открыл нижний ящик моего письменного стола и увидел, что он весь забит вырванными из тетрадок листами. Не теми, что с помарками — их я уничтожал, — а теми, что выпадали из другой половинки тетради, — так их было много.
Прошло много лет. Мне 20. Я учусь во ВГИКе, пишу курсовую работу — сценарий короткометражного фильма. Я работаю на электрической печатной машинке (1991 год). Иногда я делаю опечатки. Строго говоря, это пустяк. Бывает. Можно скрыть опечатку белой замазкой и продолжить работать. Но я не могу. Все мое нутро просит достать листок из каретки, вставить чистый и заново набрать текст. Чтобы было «без помарок».
Когда я посчитал количество страниц, которые я потратил на переписывание первой сцены своей короткометражки, то обнаружил — их 72! У меня закружилась голова. Собственное поведение казалось мне безумием. Вот тогда-то я вспомнил свой детский опыт, первые шаги в обучении письму. Мой папа, уважаемый человек, дипломат, сотрудник Министерства иностранных дел, миролюбивый и вежливый человек, нанес мне, сам того не желая, серьезную психологическую травму.
Она никуда не делась. Она вошла в мою кровь, стала частью творческого процесса. Я потом годами избавлялся от этой дурной привычки — бесконечного переписывания начала истории. Годами.
К чему все
