если бы пришлось, но уж почистить его как следует я, конечно, смогу. — Он поклонился. — Благодарю за возможность поработать с таким чудесным мечом.
Кадзэ снова смутился.
— Ты вернешься за оружием или подождешь? — спросил оружейник.
— Я бы хотел подождать, сэнсэй.
Курогава улыбнулся.
— Прекрасно понимаю. Будь у меня такой меч, я бы и на секунду с ним не расставался. Моей жене пришлось бы подвинуться, чтобы уступить ему место на нашем брачном футоне!
Оружейник жестом велел помощникам принести его инструменты для чистки и перешел в чистую часть мастерской. Когда помощники принесли все необходимое, Курогава наконец полностью извлек меч из ножен.
Уверенными движениями оружейник разобрал рукоять, сняв шпильки, прокладки, гарду и оплетку. Затем, придерживая клинок бумагой, чтобы жир с кожи не коснулся блестящей поверхности, он поставил его на хвостовик и принялся протирать мягкой тканью. Потом он взял маленькую палочку с обтянутой тканью подушечкой на конце и нанес ею на лезвие порошок. Затем он стер порошок другой салфеткой, чтобы удалить все излишки масла. Он аккуратно смазал клинок заново и уверенными движениями собрал меч.
Все это время Кадзэ сидел не шевелясь и наблюдал. Двое самураев, приставленных его сопровождать, ерзали у него за спиной, но он не обращал на них внимания. Кадзэ испытывал природную симпатию к оружейникам. Отчасти потому, что меч играл в его жизни решающую роль, отчасти потому, что он искренне восхищался искусным и честным трудом. По тому, как Курогава обращался с Мухобоем, Кадзэ видел уверенность и экономность движений. Это выдавало в нем умелого и опытного мастера. Для оружейника, чей труд был связан с глубокими религиозными традициями, такой уровень мастерства указывал на человека духовно цельного. Это был человек, которому, как чувствовал Кадзэ, можно доверять.
Курогава закончил чистку, смазав маленький нож, что был у Кадзэ в ножнах, и протерев тканью простые лаковые ножны. Затем, придерживая меч и ножны двумя кусочками бумаги, он с официальным поклоном протянул их Кадзэ.
Кадзэ взял меч и быстро осмотрел его. Он знал, что теперь его оружие безупречно чисто. Он взял ножны и вложил в них меч. Клинок со щелчком вошел на свое место. Он уже потянулся к рукаву, чтобы незаметно оставить деньги в уплату за чистку.
— Платы не нужно, Мацуяма-сан, — сказал Курогава.
— Но ведь должна же быть какая-то плата.
— Нет. Держать в руках такой великолепный клинок — уже услада, так что для меня большая честь почистить его для вас. К тому же, замок платит мне жалованье, так что ничего сверх того не требуется.
— Но я ведь не служу в здешнем гарнизоне, а потому в долгу перед вами.
— Вовсе нет. Как я уже сказал, держать в руках такой меч — великое удовольствие. Кроме того, я до сих пор помню ваше мастерство на турнире Хидэёси-сама, и мне было бы приятно оказать вам эту малую услугу.
— Значит, ничего?
— Хотя, если можно, я бы попросил об одном… — сказал Курогава.
— О чем же?
— Если вам понадобится место для упражнений, при моей мастерской есть додзё. Для меня будет честью, если вы будете тренироваться там. Он куда приятнее и уединеннее, чем площадки, где упражняется гарнизон замка, и это позволило бы мне снова полюбоваться вашими ката, вашим искусством.
— Благодарю за щедрое предложение, — сказал Кадзэ, — но я не хотел бы вас стеснять.
— Это не стеснение! Это честь!
— Вы уверены?
— Конечно! Для моей скромной мастерской будет большой честью, если вы станете упражняться в моем додзё.
Кадзэ поклонился.
— Я запомню ваше щедрое предложение и, если позволите, воспользуюсь им.
Курогава поклонился в ответ.
— Это будет великая честь.
Теперь, когда этот японский ритуал учтивости — с его предложениями, отказами и конечным согласием — был завершен, Кадзэ попрощался и откланялся. Он вернулся в покои Хаями, уже запомнив дорогу, и двое сопровождающих плелись за ним.
Когда он добрался до дома, Хаями был уже пьян. Он сидел в передней комнате своей квартиры, а рядом с ним стоял большой кувшин с сакэ. Он пил из наполненной до краев рисовой пиалы, а не из подобающей чашечки.
— Инагаки Масатака, глава инспекторов-кириситан, хочет тебя видеть, — сказал Хаями. Лицо его было красным, как весенняя цубаки, камелия. Это не всегда означало, что человек пьян. Кадзэ знал самураев, которые краснели от первого же глотка. Но у Хаями осоловели глаза, а голос стал громким и заплетающимся, выдавая его состояние. — А эти двое сопляков дерутся с той самой минуты, как ты ушел, — добавил он, махнув рукой в сторону комнаты, отведенной Кадзэ.
Кадзэ не обратил внимания на невежливость — Хаями был пьян. Но его больше обеспокоило само заявление, нежели вопросы этикета. То, что дети дерутся, подтверждали голоса из соседней комнаты.
— Это мое! — кричала Кику.
— Тебе хватит. Это должно быть моим. Девчонке не нужно столько сладостей, — отвечал Лягуха. — К тому же, их было нечетное число, так что поровну не разделить. Даже если бы я захотел, кому-то достался бы лишний кусок. Так что это мое.
— Отдай!
— Нет!
— Ах ты, маленький мужлан!
— Задавака!
— Мужлан, мужлан!
— Задавака, задавака!
Кадзэ открыл дверь в комнату и увидел Кику и Лягуху, стоявших нос к носу. Лягуха что-то сжимал в кулаке, а Кику пыталась разжать его пальцы. Кадзэ быстро пересек комнату и схватил обоих за шкирки их кимоно. Он поднял их с пола и встряхнул, как пес трясет крысу. Когда Кадзэ опустил их на пол, на лицах обоих отразились потрясение и страх. Лягуха съежился, словно ожидая удара. Кику, никогда не видевшая Кадзэ в гневе, казалось, была в шоке.
— Из-за чего деретесь? — спросил Кадзэ ровным голосом. Дети переглянулись. — Говорите! — добавил Кадзэ.
Лягуха разжал кулак и показал Кадзэ раздавленную сладость из толченого риса с медом, искаженную его крепкой хваткой.
— Из-за этого?
И Кику, и Лягуха кивнули.
— Был лишний кусок, и я его захотел, — сказал Лягуха.
— Не было никакого лишнего куска. Лягуха быстро съел свое и забрал мой последний.
— Он был лишний…
— Молчать. — Кадзэ не повысил голоса, но его ледяной тон пресек зарождавшийся спор. Он наклонился к детям, вглядываясь в лицо Лягухи, и заговорил еще тише: — Лягуха, я сказал тебе, что если мы путешествуем вместе, мы должны действовать
