– Да благословит вас Бог, Джек, – сказал Дандас, подбрасывая удобный мешочек в руке. – Даже этот весит килограмм семь, ха-ха-ха!
В этот момент пробило четыре склянки на кладбищенской вахте, и за этим почти сразу послышались приказы и отдаленные голоса на палубе; однако это не были обычные звуки, которые предшествуют повороту, и оба капитана внимательно прислушались, а Хинедж все еще бережно держал мешочек в руке, как рождественский пудинг. Через несколько мгновений в каюту ворвался вымокший однорукий мичман и закричал:
– Прошу прощения, сэр, но мистер Уилкинс просит передать наилучшие пожелания и доложить, что в трех километрах с наветренной стороны находится судно, – кажется, что семидесятичетырехпушечное, во всяком случае, двухдечный корабль, – и ему не совсем понравился их ответ на опознавательный сигнал.
– Благодарю вас, мистер Рид, – ответил Джек. – Я сейчас же поднимусь на палубу.
– И, пожалуйста, будьте так добры, разбудите моих гребцов, – крикнул Дандас, засовывая мешочек за пазуху и застегивая поверх него жилет, и, когда Рид ушел, добавил: – Джек, премного вам благодарен, я должен вернуться на свой корабль. Пробейте боевую тревогу и подойдите на расстояние окрика, – Он был старше в производстве в капитаны. – и хотя у "Береники" некомплект матросов, я полагаю, что вместе мы сможем справиться с любым из семидесятичетырехпушечных кораблей, что бороздят моря.
Пока на холодных и сырых шканцах глаза Джека привыкали к относительной темноте, Дандас неуклюже, на ощупь спустился в раскачивающуюся шлюпку, осторожно придерживая живот. Темнота была относительной, потому что теперь убывающая горбатая луна посылала достаточно света сквозь низкие облака, чтобы он смог разглядеть белое пятно в наветренной стороне, в котором, когда он навел свою подзорную трубу, можно было различить марсели и нижние паруса и двойной ряд освещенных орудийных портов. Но почти все его внимание было приковано к ответу на опознавательный сигнал, который отличал друга от врага. Это была цепочка из трех фонарей, самый верхний из которых постоянно мигал. Их должно было быть четыре.
– Я повторил, что не понял сигнал, сэр, – сказал Рид. – Но они так и оставили свой ответ без изменений.
Джек кивнул.
– Бейте боевую тревогу и прибавьте парусов, чтобы подойти ближе к "Беренике".
– Свистать всех наверх и бить боевую тревогу! – заревел Уилкинс застывшему на мгновение помощнику боцмана. – Эй там, на баке, фока-стаксель и полный кливер!
"Сюрприз" был в полном порядке: он повидал много сражений, и его экипаж постоянно готовили к новым боям. По команде фрегат мог превратиться из корабля с погашенными огнями, где три четверти экипажа спали, в ярко освещенное военное судно с выкаченными из портов орудиями, натянутыми вдоль бортов койками и закрытыми экранами зарядными ящиками, где каждый матрос находился на своем привычном, заранее назначенном месте, со всеми своими товарищами, готовый вступить в бой. Но сделать это в тишине было невозможно, и именно грохот барабана, приглушенный топот четырехсот ног и скрип лафетов вывели Стивена Мэтьюрина из глубокого и безмятежного сна.
Он довольно рано покинул общество Джека и Дандаса, поскольку был чем-то вроде сдерживающего фактора для их воспоминаний; и в любом случае после первого часа очень подробные рассказы о войне на море доводили его чуть ли не до слез. Они произнесли обычный субботний тост за жен и возлюбленных, а Дандас сказал особые комплименты в адрес Софи и Дианы, потребовав, чтобы все осушили полные бокалы до дна. Поэтому Стивен, человек обычно воздержанный и худощавый, весивший всего килограмм шестьдесят, выпил гораздо больше своих обычных двух-трех стаканов и решил удалиться в свою редко используемую каюту внизу, на которую он имел право как судовой врач, а не в более просторное и светлое помещение, которое обычно делил с Джеком, и там, после вечернего обхода, полежать и почитать. Вино, хотя и не опьянило его, но в какой-то степени повлияло на его внимательность, а книга, которую он читал, "О скептицизме" Клуза[8], требовала значительной концентрации, поэтому он отложил ее в конце главы, осознавая, что ничего не понял из последнего абзаца, откинулся в своей качающейся койке и сразу же вернулся к мыслям о жене и дочери – энергичной молодой женщине по имени Диана, черноволосой и голубоглазой, великолепной наезднице, и Бригите, ребенке, о котором он мечтал столько лет, но которого еще не видел. Подобные размышления были для него обычным делом и не требовали никакой концентрации, а скорее наоборот, потому что были лишь чередой образов – иногда смутных, иногда очень четких, – разговоров, реальных или воображаемых, и неопределенного ощущения подлинного счастья. И все же сегодня, впервые за все время этой очень долгой разлуки, – ни много ни мало, а полного кругосветного плавания, с множеством событий в море и на суше, – в них произошло неуловимое изменение, некая смена тональности. Как он узнал, теперь в любой момент они могли войти в прибрежные воды, где лот уже доставал до дна, и уже сам этот факт бросал его в дрожь, превращая то, что так долго было смутным будущим, уже почти в настоящее. Теперь уже некогда было наслаждаться прошлым блаженством, нужно было думать о реальности, с которой он столкнется через несколько дней или даже раньше, если ветер будет попутным.
Конечно, он с нетерпением ждал встречи с Дианой и Бригитой, как и на протяжении всех этих тысяч и тысяч километров, но теперь к этому нетерпению примешивалось дурное предчувствие, в котором он не мог или не хотел себе признаться. Почти все время этого долгого путешествия они не общались; ему было известно, что у него родилась дочь и что Диана купила Бархэм-Даун, большое поместье в отдаленной местности, с отличными конюшнями, хорошими пастбищами и огромными лугами, где арабским скакунам, которых она намеревалась разводить, было где разгуляться. Но, кроме этого, он практически ничего не знал.
Прошли годы, а у лет была дурная слава, и в памяти у него всплыл стих Горация:
Singula de nobis anni praedantur euntes;
eripuere jocos, Venerem, convivia, ludum...
На мгновение он попытался составить сносный английский перевод, но его
"Годы по очереди отнимают у нас радость, веселье и плотскую любовь,
И все одно за другим уходит..."[9]
ему не понравилось, и он оставил попытки.
В любом случае, его положение было еще не таким отчаянным: хотя Венера, возможно, и была уже несколько отдаленной и мерцающей планетой, он по-прежнему любил веселый ужин в кругу друзей и серьезную игру в вист или в пятерки. И все же в какой-то степени он сам изменился, в этом не было никаких сомнений: например, ему все больше и больше казалось, что человечеству следует изучать именно человека, а не жуков или птиц.
Он изменился, конечно, он стал другим, и, вероятно, больше, чем сам думал. Это было неизбежно. А какую Диану он встретит, и как они поладят? Она вышла за него замуж главным образом из симпатии – он ей очень нравился, – и, возможно, в какой-то степени из жалости, ведь он так долго любил ее. А внешность у него была далеко не самая приятная, и с физической точки зрения он никогда не был хорошим любовником, чему к тому же совсем не способствовало его многолетнее пристрастие к опиуму, который он не курил, а пил в виде спиртовой настойки, лауданума, – иногда, в отчаянии из-за неразделенной любви к Диане, доходя до огромных доз. А Диана, напротив, никогда не принимала ни грана, ни капли опиума, и совсем ничего такого, что могло бы ослабить ее природный темперамент.
По мере того, как тянулась ночь, его охватывало нерациональное беспокойство, как это бывает во мраке, когда жизненные силы и мужество, способность рассуждать и здравый смысл покидают человека; временами он утешал себя мыслью, что есть ведь Бригита и что она теперь их свяжет, а иногда ему казалось, что Диана совершенно не подходила на роль матери, и ему хотелось выпить когда-то так любимой настойки, чтобы облегчить душевные муки. Конечно, теперь у него был заменитель в виде листьев растения кока, которые очень ценились в Перу за спокойную эйфорию, вызываемую их жеванием; но у них был большой недостаток – они полностью прогоняли сон, а сон был тем, чего он сейчас хотел больше всего на свете.
