чем опустошающий пожар. Люди не бежали тушить свои жилища: одни боялись расправы легионеров, другие уходили в леса. Над горевшим селом висела зловещая тишина.
IX
Степан Лукашевич выздоравливал быстро. Сказывалась забота Олеся и его друзей. Но, пожалуй, наиболее исцеляющей была та радость, которую он испытывал при появлении каждой новой группы людей, прибывших на остров из фольварков и деревень. Одними из первых к Олесю пришли овзичане. Привела их ночью Пелагея.
— Прибыло новое войско, — доложил командиру дозорный. — Вояки, правда, не совсем опытные, но, даст бог, обвыкнутся.
— Кто из нас опытнее — в темноте не разберешь, — сказал обиженно дед Дмитрий. — А вообще, дело покажет, что и как.
Отпустив дозорного, Олесь приказал разместить прибывших в ельнике. Через час Платон привел в отряд группу рабочих, с ними пришла и Марфа, вдова Тодося Лукашевича, со своими детьми. Рабочие были вооружены косами, топорами, вилами. Винтовку принес только Катрич. Но в отряде радовались приходу каждого нового бойца — вооруженного и безоружного.
Пока Степан устраивал Марфу с детьми и других семейных партизан, Олесь беседовал с Катричем. Рассматривая принесенную им винтовку с примкнутым штыком, командир спросил:
— Где это тебе удалось ее раздобыть?
— История не особенно интересная, но могу рассказать.
— Расскажи.
— Когда я порешил идти в партизаны, — начал Катрич, — мне запала в голову мысль обязательно явиться в отряд с настоящим оружием. А где его взять? Оно ведь не валяется. Начал я искать дружбу с легионерами, чтобы стать вхожим в их помещение. Тут я и так и сяк, и к одному и к другому, а они — ни в какую. Тогда я решил действовать иначе. Как раз из села на косовицу хлеба пригнали мужиков. Я, конечно, разношу им водичку, пою их потихоньку, а сам выбираю себе подходящего легионера, чтоб его винтовкой овладеть. И выбрал одного, плюгавенького такого, что двинь кулаком — и дух из него вон. Ну, а жара была, сами знаете, большая. Вот я и решил: «Хоть легионеры и звери, а водички тоже захотят попить». Так оно и вышло. Зовет меня этот плюгавый — а стоял он у края поля, недалеко от леса — и говорит: «Попотчуй холодненькой». — «Попотчую, — отвечаю ему, — только придется из ведерка, кружку затерял». — «Ладно, — говорит, — напои из ведерка». Ну, тут я и стал его поить, даю ведро. Только ему, чтобы нахлебаться, винтовку-то надо поставить. Смотрю, боится, а воды, каналья, хочет. «Давай, — говорит он, — напои меня из своих рук». А я-то как раз об этом и помышлял. Поднес ему ведро к губам да как двину, залил ему глаза, повалил в рожь, вырвал винтовку, приколол его штыком и — давай бог ноги в лесок. Там как раз Платон с товарищами шел, ну, я к ним и пристал.
Рассказывал Катрич с увлечением, партизаны одобрительно кивали головами. Когда все разошлись, Лукашевич сказал Олесю:
— Не нравится мне этот мопс… В историю с винтовкой, хоть она и правдоподобна, я не верю.
— Ты думаешь, его к нам заслали?
— Да. Пани Зося шпионить мастерица.
— Я тоже, признаться, об этом подумал.
Олесь и Лукашевич долго не могли решить, как поступить с Катричем, и, наконец, договорились оставить его в отряде, но взять под строгое наблюдение. Однако недоверие к Катричу пошатнулось на следующий же день. Разведчики сообщили, что легионера в поле действительно убили и сделал это Катрич. Его поведение в отряде тоже не подтверждало подозрений. Задания он выполнял аккуратно, при первой же вылазке принес важные сведения из фольварка. Скоро ему стали доверять наравне с другими.
Как-то после строевого занятия, которые в отряде проводились каждый день, Катрич спросил у Олеся:
— А чи не кажется вам, товарищ командир, что мы мало тревожим карателей? Создается впечатление, будто мы боимся их.
— Что же ты предлагаешь? — ответил вопросом Олесь.
— Предлагаю выбрать удобный момент и напасть на гнездо Неродзинской… Пора уже отомстить этому жандарму в юбке.
Катрича поддержали многие, настаивали на немедленном нападении на карателей и были явно недовольны заявлением командира, что делать это пока рано.
— А зачем же вы нас собрали? — наседали они на Олеся. — Или, может быть, вам панов жалко стало?
Эти слова озадачили Олеся. Задумавшись, он углубился в лес и не заметил, как дошел до болота, через которое вела «проходная», как теперь называли в отряде тропку, соединявшую остров с землей.
«Катрич предлагает напасть на фольварк… А не провокация ли это? — думал командир партизан. — Если и не провокация, то что это сейчас может дать? Нет, с такой операцией пока нужно обождать».
Из задумчивости Олеся вывел шелест ветвей в молодом березняке, ему навстречу вышла Пелагея, возвращавшаяся из разведки.
— Ну, что нового в селе? — спросил Олесь.
— Сейчас доложу, — сказала Пелагея, стирая с лица пот, словно хотела смыть разбросанные по щекам маленькие, как маковые зерна, веснушки. — Большое дело есть, Иванович…
— Ну, ну, рассказывай!
— Завтра ночью будет проходить поезд с боеприпасами на фронт. Мне об этом сообщил один железнодорожник, поезд надо взорвать…
— Чем? — спросил Олесь.
— Об этом уж ты подумай, — развела руками Пелагея. — Только пропустить поезд на фронт никак нельзя.
С минуту шли молча. Каменюк вдруг остановился и коротко глянул на Пелагею. Она уловила тревогу в его глазах. «Об Ольге думает», — решила она и ласково сказала:
— О своих не беспокойся, Иванович, у них все пока хорошо.
Вернувшись в лагерь, Олесь рассказал Лукашевичу о разговоре с Катричем и Пелагеей, а некоторое время спустя друзья сидели за самодельным столом в блиндаже и сосредоточенно разрабатывали план первой боевой операции — нападения на воинский эшелон пилсудчиков. Замысел был несложен: предстояло просто разобрать рельсы, так как ни бикфордова шнура, ни взрывчатки в отряде не было.
— Вот если бы раздобыть гаечный ключ, — озабоченно сказал Лукашевич.
— Гаечный ключ есть, есть даже лом, я принес из фольварка.
Лукашевич с восхищением посмотрел на Олеся.
Когда план операции был разработан, заговорили об исполнителях. Перебрали десятки фамилий. Зашла речь и о Катриче, но Олесь и Лукашевич сошлись на том, что доверять ему такое ответственное дело пока нельзя. Выбор пал на Платона и Андрея.
— Я тоже должен пойти с ними, — сказал вставая Олесь, — это ведь первая операция, а оба они еще неопытные.
В тот же день Олесь побывал на станции, поговорил с нужными людьми и к вечеру вернулся на остров. Поезд должен был проходить около полуночи, поэтому сборы заняли буквально несколько минут. Партизаны не знали, куда направлялся командир с Платоном и Андреем, так как это держалось в строгом секрете, но понимали,
