чем положение их у крупных китайцев-рядчиков, — тяжелее уже потому, между прочим, что в силу малосостоятельности самих рядчиков и переводчиков, преимуществом которых служит, строго говоря, не состоятельность их, а обладание двумя такими сомнительными данными, как имение знакомых в среде обывателей и «знание» русского языка, они обыкновенно соединяются группами и образуют компании для приискания труда подчиненным им артелям соединенными усилиями. Таким образом, в этом случае, артелям кули приходится работать и на рядчика, и на его компаньонов и на переводчика. А случись безработица, — все от них отступаются, и им ничего не остается, как или уйти на родину, либо добиться улучшения своего положения от рядчиков, компаньонов, переводчиков с помощью известного уже читателям самосуда.
Как ни заманчива, однако, для манзы перспектива сделаться рядчиком или переводчиком, однако, он не скрывает от себя и того, что розы на этом пути весьма часто имеют очень колючие шипы.
Нужна с его стороны большая изворотливость, ловкость, наметанность опытность, лукавство для того, чтобы ему самому, в конце концов, не очутиться в положении кули. Не нужно упускать из вида, что благодаря условиям, о которых будет сказано ниже, положение рядчика, переводчика и прочих привилегированных манз в крае зачастую напоминает положение человека, идущего по непрочно натянутому канату. Им зачастую приходится лавировать между двух огней, между Сциллой и Харибдой, о которые в каждый данный момент может не только разбиться в дребезги утлый челн их благополучия, но и грозит опасность иногда потерять самое драгоценное из благ человека — жизнь.
С одной стороны, переводчику приходится бороться с наличностью неблагоприятно сложившейся для него окраинной обстановки, с другой — он должен ни на минуту не забывать о грозящем ему со стороны кули «малом повешении».
Но дело в том, что помимо общих неблагоприятных для него условий есть и специальные, делающие зачастую его занятие весьма шатким. Одним из главных и здесь является незнание им языка, дающего простор для всяких недоразумений, уже в силу самого характера которых он оказывается в невыгодном положении.
Те немногочисленные слова, которые он знает, вся та невообразимая смесь изуродованных русско-китайско-маньчжурских слов, на которой он основывает свое благополучие, создает ему, конечно, огромное преимущество и значение в глазах кули, но в отношении европейца эти преимущества отпадают, и он оказывается в таком же положении, как и кули по отношению к нему самому. Правда, наученный опытом и из прирожденной осторожности всякие сделки он большей частью оформляет на бумаге и получает в удостоверение документ — «пиши-пиши», как выражаются манзы — и в силу и значение этого «пиши-пиши» он верит более, чем в самого себя. Мне приходилось, однако же, видеть иногда такие «пиши-пиши». на которых, вместо предполагаемых условий поставки дров, было каллиграфическим почерком изображено: «О ты, что в горести напрасно на Бога ропщешь, человек!»... Остроумный контрагент позаботился, конечно, о том, чтобы его нельзя было обвинить в плагиате, так как на «пиши-пиши» ясно значилась подпись: Г. Р. Державин. В другой раз, в роли того же «пиши-пиши» фигурировала расписка местной почтовой конторы в отправке телеграммы, на которой не менее остроумный контрагент, для придания ей, конечно, большего значения в глазах манзы, наклеил погашенную гербовую марку, которой, к слову сказать, манза слепо верит.
Понятно, манза-рядчик или переводчик в этом случае не особенно щадит подвластных ему кули и старается наверстать на них то (не доводя, по возможности, дела до самосуда), что он теряет на поэтических упражнениях своего европейского контрагента. При случае, он не прочь, конечно, возместить свои потери на другом европейце, совершенно неповинном в подобных юмористических опытах, и изрядно-таки эксплуатирует его.
Орудием и средством эксплуатации являются, конечно, как и везде на свете, и обман, и хитрость, и лукавство. Едва ли, однако, как многие это делают, можно считать все эти качества национальными чертами характера китайца. И мне, да и многим другим, которые жили в Уссурийском крае и входили в непосредственные столкновения с китайцами, известно, что наряду с этим китайцы отличаются поразительной верностью своему слову. Тот же китаец, который обманет вас на весе, обмерит вас и т. д., — будучи должен верить вам на слово, без расписки и документа, никогда не обманет вашего доверия и всегда сдержит свое слово. Это последнее обстоятельство подтверждается, между прочим, и следующим замечательным фактом, который не мог не поразить меня. Так, из всего количества исков, возбуждаемых в местных судебных учреждениях, едва ли не девять десятых предъявляется манзами к прочим обывателям и, быть может, только одна десятая исков предъявляется к манзам.
Вывод отсюда ясен: в девяти случаях из десяти обиженной и, следовательно, страдательной стороной являются манзы, а не прочие обыватели. Весьма распространенное мнение о «манзовской эксплуатации», манзовском коварстве и недобросовестности грешит, таким образом, явным преувеличением.
V. «Русско-китайский» диалект
Едва ли можно представить себе что-либо более оригинальное и комичное, чем зрелище, на которое наталкивается здесь турист на каждом шагу, — зрелище взаимного собеседования между представителями кавказской и желтой расы. На лицах обоих собеседников читаешь в такие моменты самое крайнее напряжение: жилы на лбу наливаются кровью, руки проделывают самые разнообразные жесты, и в то же время из их уст вылетают такие странные выражения, слова и обороты, объяснение которым затруднился бы дать самый ученый, опытный и сведущий лингвист.
Выразительная, энергичная жестикуляция, нечленораздельные звуки, — все пускается в ход собеседниками для вящего взаимного понимания, и, однако же, все эти героические усилия далеко не всегда приводят к желанной цели: так труден тот язык или, вернее, жаргон, который служит здесь для обмена мыслей между представителями обеих рас.
Об этом языке стоит сказать несколько слов, как в виду несомненного интереса, который он может представить для специалиста по сравнительному языкознанию, так и особенно в виду того, что язык этот (вернее, эта, как выражается один путешественник, «уродливая смесь слов двух чуждых друг другу языков, в который из того и другого вошли они в таком взъерошенном и встрепанном виде, что ни образа, ни подобия») не только является официальным языком в наших сношениях с китайцами, но является даже обязательным для китайцев, желающих поддерживать внешние торговые сношения с Россией. В Китае, как известно, существует закон, согласно которому в сношениях с русскими они могут говорить только по-русски.
Так, только после того, как китаец, желающий торговать в России, выдержит экзамен в устроенном в одном из городов его родины училище в знании русского языка и докажет, что он умеет изображать выученные им слова китайскими
