языков, существующий ныне, как известно, только в Петербурге.
В то время, как я пишу эти строки, столичные газеты уже сообщают, что в министерстве народного просвещения на днях происходили совещания по вопросу о преобразовании владивостокской мужской гимназии в институт или лицей восточных языков. Мысль об учреждении отдельного института, таким образом, оставлена. По предварительном разрешении вопроса в утвердительном смысле, сообщают далее газеты, участвовавшему, в совещаниях профессору петербургского университета, А. М. Позднееву, поручено составить некоторые учебники для проектированного учебного заведения и, между прочим, исторический очерк торговых сношений России с Востоком, административное устройство и географию Востока.
Будущим питомцам этого института предстоит нелегкое дело.
Не говоря уже о письме, — самый разговорный китайский язык изучить нелегко. С трудностями его едва ли что может сравниться. Китайский язык имеет, правда, не более 450 звуков или корней, которые при известном усердии можно выучить даже в течении одного месяца, и трудность его заключается вовсе не в этом, а в том, что китайцы, имея в основании своего языка только это сравнительно небольшое число корней, — все остальные слова и понятия выражают с помощью различных комбинаций и интонаций. И таких понятий насчитывается от сорока до пятидесяти тысяч!..
Вы можете, например, совершенно правильно произнести китайское слово, и все-таки, вас ни один китаец не поймет, или поймет весьма часто совсем не в том смысле, как вы этого желали бы. Для того, чтобы вас поняли, необходимо, чтобы вы, произнося какое-нибудь слово, произносили его известным образом: одно и то же слово, одинаковым образом изображенное, в зависимости от такого или иного произношения, приобретает самые разнообразные значения. И нужно, конечно, так искусно обладать знанием тонкостей китайского языка и, говоря на нем, так умело разнообразить интонацию своей речи, чтобы ваш собеседник мог определить без труда, какое, именно, значение в различных случаях нужно придавать одному и тому же звуку. Только при этих условиях, т. е., другими словами, только при условии знания китайского языка в совершенстве, вы не рискуете быть непонятым китайцем.
Китайское слово «sin» имеет, например, следующие значения: «честный, быть честным, поступать честно, честность». Изменяя интонацию или место слова в предложении, китаец умеет показать, какое именно из всех этих значений нужно придать слову. По-видимому, это достигается чрезвычайно умелым повышением и понижением тона. Еще более любопытный пример представляет собой слово «tschou». Оно обозначает: «болтливость», «корабль», «пылающий», «пух» и «таз»!..
Трудности китайского языка этим одним не исчерпываются. Самое словообразование производится на нем не теми путями, какими производим его мы. В подтверждение можно привести следующий пример: звук «tsz» значит по-китайски — «сын»; прибавляя этот звук к названию какого-нибудь предмета, вы тем самым даете знать, что желаете указать на его малую величину. Таким образом, китайское слово, соответствующее русскому слову «нож», в точном переводе значит, собственно говоря: — «меч-сын».
Там же находим мы указание на то, к какому верному, но, в сущности, крайне неудобному способу прибегает китаец для выражения родовых понятий. Желая, положим, сказать слово «добродетель». китаец называет целый ряд добродетелей: «tschun, hyan, tsyei», т. е.: «верноподданническая преданность, почитание родителей, умеренность, справедливость». Другими словами, китаец в этом случае называет по порядку все предметы, которые подходят под одно родовое понятие.
Далее, чтобы выразить некоторые понятия, он должен изобразить, как происходит то, что он хочет назвать; например, понятие «беседовать» китаец может выразить только следующей фразой: «ni men wo ta», т. е. «ты спрашивать, я — отвечать».
Липперт дает вполне верную и не лишенную остроумия характеристику китайского языка. «Китайская речь, — говорит он, — похожа на картину, богатую фигурами, которые все изображены на одинаковом удалении от зрителя, без соблюдения перспективы, с одинаковым освещением и одинаковой тщательностью отделки. Смотрящему на такую картину ничто не облегчает понимание её; он должен всматриваться в каждую фигуру по порядку для того, чтобы мало-помалу понять смысл изображаемого».
Как ни трудно, однако же, научиться говорить по-китайски, но научиться читать и писать на этом языке еще труднее, так как китайские писанные и печатные буквы состоят из огромного числа сложных иероглифов в виде зигзагообразных хвостов, крючков, клещей, треугольников и т. п. Этих иероглифов насчитывается до 20.000 (говорят даже, что число их достигает невероятной цифры — 100.000!), и, само собой разумеется, они доступны по своей сложности, запутанности и трудности лишь весьма ученым лингвистам, всю жизнь корпящим над их изучением. Обыкновенному же смертному, не желающему или не имеющему возможности посвятить этому серьезному и упорному труду ряд долгих лет, приходится ограничиваться лишь теми пятью — шестью тысячами знаков, которые находятся во всеобщем употреблении.
Это, впрочем, дело также не из легких уже потому, что, в силу особенностей китайской азбуки, вы не можете узнать иероглифа до тех пор, пока не услышите его звука.
И как же я был поражен, когда, находясь однажды на месте расположения китайских рабочих команд на линии строящейся железной дороги и случайно заглянув в одну из фанз, я увидел там несколько простых «кули», сидящих на корточках и выводящих своими заскорузлыми, казалось, потерявшими всякую способность сгибаться пальцами замысловатые иероглифы. Разводя тушь прямо на ладони руки и, кажется, даже слюной, они, все-таки, умудрялись толстой кисточкой проводить довольно тонкие и прямые штрихи на длинных полосках цветной бумаги.
— Вы что это делаете? — изумился я.
— Мало-мало «пиши-пиши», бабушка, капитана! — ухмыльнулся один.
Оказалось, что это они собрались писать письма своим женам. Мало того, из дальнейших расспросов я узнал, что большинство этих кули, более или менее, грамотны и почти все умеют подписывать свою фамилию.
Франтоватый же рядчик оказался прямо виртуозом в этом отношении, и это особенно удивило меня, потому что я знал, что изображение отдельных иероглифов часто отличается одно от другого едва уловимыми чертами и штрихами, требует особенной ловкости, сноровки и навыка в пользовании кисточкой, чего, конечно, нельзя было ожидать от загрубевших в черной работе рук манзы, которыми, думалось мне, вилами — и то впору писать.
Рядчик обманул, тем не менее, все мои ожидания. Приготовивши равномерный и по возможности без сгустков раствор туши, для чего он воспользоваться мраморной дощечкой, укрепленной на особой подставке (от одного её края к другому она имела небольшой уклон, чуть заметный, что способствовало естественному стоку излишней воды и равномерности остающегося на правой половине раствора), он обмакнул в нее кисточку, засучил рукава курмы и принялся писать. В какие-нибудь десять минуть он написал (вернее, начертил, — иначе нельзя назвать процесс изображения иероглифов) три длинных столбца на своем родном языке,
