сюда – в свой воображаемый дворец. Нет, я вовсе не пребываю в призрачном, сотканном из обрывков мыслей мире, очертания которого остаются неизменными, хотя и переливаются всеми красками в неосязаемой пустоте! Моя фарфоровая комната сделана из вполне вещественной материи – материи прекрасной и прочной, которую сперва измельчили, затем увлажнили, вымесили и дали затвердеть, придав ей округлые, выпуклые, плавные формы; ее можно разбить на мелкие осколки, но нельзя деформировать. Редкие вторжения в это негостеприимное пространство обследуют все его впадины и выступы, а затем заполняют пустующие закутки. Моя плотно затворенная, огнеупорная комната – надежное убежище, облаченное в броню из материала, своими свойствами родственного крепкой стали, – из фарфора.
И всё же эта комната не настолько непроницаема, чтобы в нее не могли заползти и расплодиться гадючьим выводком сомнения… Есть ли в существовании подобного эфемерного сооружения настоящая ценность? Сто́ят ли долгие размышления одного реального деяния, прорвавшегося сюда из грубой повседневности? Сплошные сомнения. Ядовитые сомнения, которые следует истребить… Или, быть может, заранее признать их победу? Последнее – страшнее всего.
Чтобы разрешить эти вопросы и покончить с повсеместным господством старой доброй Реальности, я покину родные чертоги, наполненные застывшими красками и музыкой. Потом, возвратясь в свой сияющий дворец, я, вероятно, буду думать, что приобрел отныне право на недеяние (во внешнем мире); что своими натруженными в походе мышцами, беспрестанными размышлениями и усердной работой воображения я заплатил сполна за внутренний покой и мое желанное заточение, откуда сомнения гонят меня теперь – изведать, насколько лаком внешний мир.
Конечная цель моего путешествия – снова она, та же фарфоровая комната, только отныне заслуженная, обретенная навсегда. Я отправляюсь в путь с единственной надеждой – вернуться обогащенным. Мулы, лошади, повозки, носильщики… когда преодолеваешь горный перевал, всё это малозначимо по сравнению с возможностью заглянуть за этот самый перевал и ответить себе на вопрос: снискало ли Реальное свою речевую силу и свой собственный вкус?
IV
Всё готово, но вправе ли я отправиться в путь? До сих пор я творил в мире воображаемого, был заклинателем эфемерных, летучих материй – слов. Вправе ли я творить в мире вещном и осязаемом, где любое усилие, любой созидательный акт перестает быть лишь делом чьей-то личной гармонии и требует материального воплощения, фактического результата, иначе он будет бесповоротно отвергнут…
Сильнее, чем когда-либо, охваченный сомнениями, испытывая головокружение и тревогу перед встречей с реальным, я методично, шаг за шагом, исследую каждый элемент будущего путешествия. Передо мной лежат реляции из экспедиций и географические карты, но они не точны и весьма условны, ведь в тех краях, куда я направляюсь, остаются неизведанными обширные области. Вот бурые, напоминающие гусениц, извивы горных хребтов; вот прочерченные сплошной красной линией, уже кем-то пройденные маршруты, утратившие тем самым свою ценность, а вот намеченные красным пунктиром – предполагаемые, возможно несуществующие, тропы. Голубые линии обозначают реки, зеленые – границы провинций и государств. Удастся ли обойти, преодолеть те и другие? Есть ли там мост через реку? А граница – это лишь формальность или свободный проход здесь запрещен? И наконец, как определить протяженность предстоящего пути? Стальное колесико курвиметра стремительно скользит вдоль извивающихся линий на карте, прокладывает себе путь, бежит впереди меня; неподвижная шкала прибора преобразует маршрут в бесстрастные цифры, с точностью до сотых долей. Однако эта точность обманчива: за каждым изгибом линии на бумаге может таиться несколько поворотов пути по равнине, а в горах их будет десять, а то и все двадцать. Но возможно ли проложить логическую связь между расстоянием, зноем, по́том, усталостью и азартом, между жаждой двигаться вперед и желанием повернуть назад? Не существует таких формул, никто не публиковал подобных замеров, нет никакой связи между весело бегущим по карте курвиметром и тем колоссальным физическим испытанием, что ждет впереди.
Наконец, подбираешься к той точке, в которой все неразрешенные вопросы, все неопределенности достигают кульминации и, покидая закрашенные участки карты (впрочем, вполне честной, ибо она признает свое несовершенство), отваживаешься двинуться дальше, по белым пятнам. Здесь не отмечены ни реки, ни дороги, ни равнины, ни горы. Но именно такие лакуны я выбираю для своего испытания реальностью. Выходит, чтобы укротить эту белизну, мне придется вновь погрузиться в мир воображаемого, который я только-только покинул? Заполнить неизведанную территорию своими фантазиями, а потом отметать несуществующее? Это я могу. Но есть и другой способ: исходя из имеющихся данных о местности, граничащей с белыми пятнами, вывести представление о том, что там должно находиться. Правда, тогда мы окажемся полностью во власти допущений, и возможно, неверных. Свободный полет воображения самодостаточен, в то время как нагромождения логических конструкций губительны для разума, если в них где-то закрадывается ошибка.
Ошибиться нельзя. За всеми словами, за всеми условными обозначениями, разбросанными по плоской бумаге, я должен распознать реальность – объемную, состоящую из камней и почвы, с горами и реками, находящуюся в конкретном месте земного шара. Разнородность этих многочисленных параметров, отсутствие единой, общечеловеческой, системы мер – вот в чем главная трудность; имеются отметки уровня воды в реке, даты таяния снегов за тысячу лье от маршрута моего путешествия, розы ветров (там, где они известны); следует также принять во внимание заморозки в горах и обходить стороной дождливые области на равнинах; разобраться, что лучше: на границе каждой следующей провинции заново нанимать людей из местных или собрать отряд в точке старта; вторые будут более преданны, но тогда придется тащить лишний скарб и провизию; а если менять людей, то менять ли их полностью или сохранять некий постоянный костяк на всём пути от Пекина до Бенареса…[3] И на чем буду передвигаться я сам? На лошадях, верблюдах, ослах, мулах, в паланкине или на своих двоих? Возможно, всеми способами попеременно, но в каком порядке? Еще важный вопрос: как поступать с деньгами? Стоит ли высылать наличность вперед по маршруту? И через кого: через крупных китайских купцов или через католических миссионеров? Брать ли с собой какие-то ценные вещи для обмена с жителями тех земель, о которых ничего не известно? И, наконец, оружие: не иметь его – безрассудно, а показать свою хорошую оснащенность – значит, спровоцировать ограбление… Даже после того как продуманы все детали, я едва вижу, что меня ждет. А между тем необходимо не только видеть, но и предвидеть. Предвидеть всё. Ведь я не книгу пишу.
Я вновь задаюсь ключевым вопросом: каков он – момент схватывания, момент соединения представления об объекте с самим объектом. Где зарождается эта связь,
