которое я наткнулся. Если запретить себе воспоминания о прошлом, то и невозможно пустить их в ход. Духи не рождаются в голове как по мановению волшебной палочки, досконально продуманные и безупречные в своей композиции, их составление требует настойчивости и самоотдачи, а еще… времени. Так что они не торопились с появлением на свет. Зато теперь, рождаясь, наполняют мою жизнь смыслом.
Прошло несколько месяцев, наступила весна. Самир, сидя в лаборатории один, вынул из портмоне фотографию Фирдаус и поднес ее к самым глазам. Он хотел рассказать ей о розовых духах, но тут же смутился, испугавшись, что она не признает его в этом старике. Он коснулся своих щек рукой, нащупал лучики морщин, появившиеся с годами. Затем, усмехнувшись, напомнил самому себе, что перед ним всего лишь фотография, что Фирдаус на другом краю света, живет себе в Лахоре и дышит воздухом, который он так хотел бы вдохнуть.
Все еще мечтательно улыбаясь, он нежно провел большим пальцем по ее бумажному лицу, даже не догадываясь о том, что Фирдаус больше нет.
56. Тезка
Прошла неделя со смерти бабушки. Самир Хан, которому к тому времени было уже тридцать два, вместе с матерью вытащили содержимое ее ящиков. Сестры Самира, Мариам и Ясмин, несколько дней помогавшие им, наконец разъехались по домам, где их ждали семьи. Убитая горем Айят стояла у окна с видом на Золотую мечеть; в руках она держала сложенный вдвое головной платок.
– Знаешь, она очень любила вид из этого окна, – прошептала мать.
– Она очень любила этот дом, амми.
Айят готова была заплакать, но сдержалась: она смотрела, как сын складывает курты одну за другой, тщательно, как, должно быть, научила его нани-джан. Она винила себя за то, что не была возле матери в ее последний час, что все легло на Самира. Он так неожиданно возмужал, что порой Айят даже не узнавала своего младшего ребенка.
– Не думала, что она уйдет так внезапно, – сказала Айят.
– Она цеплялась за жизнь три года.
Самир оглядел комнату: во всем ощущалось присутствие бабушки.
– В последний день она… – Он замолчал, не договорив: одно повлечет за собой другое, станут известны тайны, которые не ему разглашать.
– Что же произошло в последний день?
– Она… она была очень плоха. Вот, собственно, и все.
– Я так и не успела с ней попрощаться.
«Никто не успел, даже Самир».
Он подошел к матери и обнял ее, утешая. Так они стояли, освещаемые блеском золотых куполов мечети, и скорбели о той, которой не стало. Расставаясь с сыном, Айят провела рукой по его длинным волосам, желая обуздать непокорную шевелюру, пригладить ее. Она отерла слезы, капавшие из глаз сына, – точь-в-точь таких же, как у Фирдаус, как у Алтафа, – и поцеловала его в лоб.
– Какие у тебя планы? – спросила мать; в своем завещании Фирдаус оставила дом возле Делийских ворот внуку. – Может, продашь дом… и вернешься в Исламабад?
– Но я родился и вырос здесь, в Лахоре, – напомнил он матери.
– Знаю, знаю, бета, но дом для одного слишком велик. Не говоря уже о том, что он в самом центре Старого города. Вокруг все так обветшало. А потом этот шум, торговцы мелочевкой, крики, запахи… Исламабад гораздо тише, Самир, он тебе понравится.
– Нет, амми, Лахор – это Лахор. Мне нравятся его шум, запахи, даже полуразрушенные здания. Ведь об этом я и пишу, о той самой истории, которая по-прежнему жива. Впрочем, знаешь, я подумываю взять творческий отпуск, отдохнуть с годик от газеты.
– Как это? Но ведь колонка, которую ты ведешь, так популярна… Да и чем ты станешь заниматься, если не этим?
Под кроватью лежала никем не замечаемая коробка, вмещавшая в себя триста восемьдесят восемь писем.
– Ну-у… – раздумывая, Самир почесал затылок. – Хочу написать что-нибудь свое. Скажем, книгу…
Но мать не приняла его слова всерьез.
– Конечно, бета, пиши: книгу или там что еще… Только не бросай колонку. Иначе на что ты будешь жить?
– Я вполне могу прожить безбедно год-другой, амми, у меня есть кое-какие сбережения. И потом, мне надо кое-куда съездить, завершить одно дело, прежде чем я примусь за книгу.
В тот же день вечером он, вытащив коробку из-под кровати, стал изучать уложенные рядами письма. Поколебавшись, вынул самое первое, бережно держа его обеими руками. «Фирдаус Хан» было написано на конверте. «Фирдаус Хан», – прочитал он беззвучно, одними губами. Посмотрел в окно на мечеть, на висевшую в небе луну, и вслух произнес:
– Муджемафкарейн, нани, пожалуйста, прости меня.
И поспешно, прежде чем тень бабушки заставила бы его передумать, вынул из конверта небольшое письмо. Долгое время он лишь смотрел на него, разглядывая загнутые уголки и сгибы бумаги. Затем развернул и принялся читать. Он начал разбирать неряшливые каракули, и на глаза его набежали слезы:
«Тумхарийадкикаштиисдилкидария мейн дуб гайи хей».
«Бумажный кораблик воспоминаний о тебе скрылся в водах моего сердца».
Не в силах сдержаться, он разрыдался. Слезы потекли по щекам, несколько капель упали на письмо, прежде чем он быстро свернул его, сунул в конверт и спрятал обратно в коробку. Нет, он не мог их читать: слишком это личное, не для чужих глаз.
Он включил ноутбук и посмотрел, сколько стоит самый дешевый билет на самолет до Парижа.
А на другом конце земного шара Самиру Виджу исполнилось девяносто лет.
Как и предвещал прогноз, дождь лил весь день и всю ночь, но в промежутке, когда наступило относительное затишье, из Лондона приехала к отцу Софи отпраздновать его день рождения. В чемодане у нее лежала посылка, обернутая в коричневую упаковочную бумагу: это была книга, которую Анук нашла и заказала на лондонский адрес матери, чтобы подарить не ожидавшему такого сюрприза деду. Книга была написана в эпистолярном жанре, она стала первым изданием, составленным из писем индийских солдат, воевавших в Первую мировую; составил ее некий профессор из Англии. Письма в свое время перевели на английский с самых разных индийских языков для нужд британской военной цензуры.
Наткнувшись на нее, Анук тут же вспомнила о Вивеке, своем предке-парфюмере, в жизни которого была тайная любовь, о том, кого она никогда не знала, но кто определил жизнь ее деда, а в некотором роде – и ее собственную. О предке, благодаря которому Первая мировая война стала частью и их жизни.
Самир, тронутый вниманием внучки, развернул упаковку; он был поражен тем, что помимо записных книжек дяди с его дневниковыми записями существовал такой обширный архив переписки.
Анук к тому
