времени было уже тридцать. Она наблюдала за дедом, и в голову ей пришла мысль: что, если среди этих писем окажется и письмо Вивека?
В последующие дни старый парфюмер внимательно изучал книгу. Он обращал внимание на имена и названия населенных пунктов, тщательно сравнивал даты в письмах с датами в записях Вивека. Чтобы облегчить Самиру его работу, Анук и Софи раздобыли карту боевых действий на Западном фронте, и он водил слабым старческим пальцем туда-сюда по изрытым окопами землям, оставшимся в прошлом.
– А знаешь, они ведь дошли и до Парижа… сипаи, – в один из вечеров сообщил он, сидя в гостиной. Анук тем временем на кухне измельчала в блендере помидоры для соуса. Показавшись в дверном проеме, она поинтересовалась, что же индийцы делали в ее родном Париже, этом городе огней, больше века назад.
Самир сдвинул очки на лоб.
– По крайней мере, так пишет Махомед Фироз-дин, мусульманин из Пенджаба, состоявший на службе в кавалерийской бригаде Сиалкота, своему товарищу, Фирозу Хану, из 19-го уланского полка; пишет 7 марта 1915 года: «Я съездил в Париж на семь дней. Ты спросишь, каков он? Это сущий рай!»
Довольный Самир весело хлопнул в ладоши.
– Mais c’est vrai, – согласилась Анук. – Это действительно рай.
Впрочем, встречались и менее жизнерадостные письма. 27 июня 1915 года некий африди-патан[162] из того же полка, что и Вивек, написал письмо в Индию своему брату. Самир прочитал письмо вслух с таким выражением, что Анук подумала: дед вполне мог написать его сам.
– Он пишет на пушту: «Счастливый лист бумаги, до чего я завидую твоей судьбе! Мы остаемся куковать здесь, а ты повидаешь родную Индию…» Самир не дочитал до конца, его голос постепенно замер.
Анук смотрела на него из кухни через всю комнату и чувствовала: есть кое-что такое в жизни деда, что она не в силах исправить. И эти трещины останутся, они переживут его.
– До чего я завидую твоей судьбе! – согласился с автором письма Самир.
В первых числах сентября Самир Хан запер дом и, взяв такси, поехал из Старого города в аэропорт. В своей газете «Рассвет» он заранее написал заявление с просьбой о творческом отпуске и теперь летел единственным на неделе прямым рейсом из Лахора в Париж. Пока Самир сидел в кресле самолета, он все размышлял о том, что своей смертью бабушка будто бы подвела черту, что теперь ничего уже нельзя изменить. Именно эта окончательность и бесповоротность печалила его, может, даже больше, чем смерть бабушки, – исчезла самая возможность их с парфюмером воссоединения.
Через восемь часов и десять минут он прибыл в аэропорт Шарля де Голля: с чемоданом в руке и сложенным листом бумаги в кармане.
– Ру Бо-на-парт, – по слогам прочитал он адрес таксисту. – Сент Жер-р-мен.
– А, квартал Сен-Жермен-де-Пре? D’accord![163]
Они ехали по улицам города, когда пошел дождь: солнце спряталось, стало холодно и мрачно. Самир вздохнул; открыв чемодан, он вынул оттуда коробку с письмами. Он вез ее как есть, со всеми письмами, флаконом духов, высохшей цветочной гирляндой и прочим, что было внутри: он не решался ни к чему прикасаться, боясь потревожить лежавшие в определенном порядке вещи. Положив коробку себе на колени, он стал смотреть в окно: на него глядело его размытое струями дождя отражение. За стеклом проносились бульвары, обсаженные деревьями, здания невиданной красоты, фонтаны с каменными скульптурами, многовековая история – все это отражалось в его фисташково-зеленых глазах.
Он сидел, крепко держа коробку.
Тем временем Самир Видж, с трудом поднявшись с высокого сиденья в дальнем конце магазина, заковылял к окну, опираясь на трость. Встав у окна, он смотрел на утопающий в потоках воды мир. В такие дни, как сегодня, у него возникало ощущение, будто дождь льет для него одного. Он улыбнулся, вспомнив бумажные кораблики, плывущие по лужам, затопленную дождевыми потоками Шах-Алми, павлинов в драгоценном оперении, важно расхаживающих в садах между гробницами могольских правителей, юношей в ослепительно белых дхоти и куртах, идущих под черными зонтами через Анаркали, разлившуюся после муссонного дождя Рави…
Прикоснувшись к оконному стеклу, он повел по нему пальцем, повторяя дорожку стекающей капли, и принялся вполголоса напевать: «Раббарабба мин васейн… сади котхи даней паейн…»
Стоявшая за прилавком Анук подняла голову:
– Что?
Ей почудилось, будто бы дед поет.
– Эту незамысловатую песенку мы напевали в детстве… песенку о дожде. – Самир рукой в воздухе изобразил движение, напоминающее медленный танец.
– Спой, нану.
– Это всего-навсего простенькая народная песня, – сказал он и начал напевать, делая между словами долгие паузы; выходило, будто он пел колыбельную:
«Рабба раба мин васейн,
Сади котхи даней паейн,
Кхакхариян, кхарбузелейн,
Ауран ди котхидаддувасейн».
Анук отбивала ритм, барабаня пальцами по прилавку.
– И о чем она?
– Господь посылает нам дождь, чтобы наши амбары были полны, чтобы у нас было вдоволь огурцов и дынь. А на земле наших врагов пусть не прольется ни капельки, а только прыгают лягушки!
Анук захлопала в ладоши, и Самир расхохотался, морщинки вокруг его глаз заполнились слезами радости. Все еще улыбаясь, Анук подошла к стоявшим в центре магазина на столике стеклянным клошам. Самыми популярными духами сбрызгивали завязанные в узел полоски плотной льняной ткани и помещали их под колокола: покупатели могли поднять колокол и понюхать. Точно так же было заведено и в парфюмерном магазине в Анаркали. Один за другим она освежила образцы, сбрызнув каждый. «Сады Индии» снова ожили, прекрасные ноты жасмина и туберозы, меда и священного базилика зазвучали с новой силой, разливаясь по салону. Анук все еще напевала вполголоса народную песенку, когда услышала, что входная дверь позади нее открылась.
Старый парфюмер глянул со своего высокого сиденья, а его ученица энергично развернулась на каблуках, чтобы поприветствовать изрядно промокшего молодого человека с чемоданом в одной руке и коробкой в другой. Вошедший с неуверенным видом оглядел салон, очевидно нервничая, как будто вдруг оказался в месте, которое и не надеялся найти. Дойдя взглядом до парфюмера, он смахнул капли дождя с лица и прошел прямиком к парфюмеру, мимо Анук; та даже не шелохнулась.
– В-Видж-сахиб? – запинаясь, спросил он.
Старый парфюмер посмотрел на вошедшего с любопытством.
– Апка нам Самир Видж хей? Лахор… Лахор шехр се? – задал вопрос незнакомец.
– Джи. – Парфюмеру стало не по себе. Вот уже второй раз к нему совершенно неожиданно обращались на его родном языке. Однако он махнул рукой, приглашая того подойти ближе. – Аур ап каун?
Анук, чьи познания в пенджаби и урду
