для встречи с его высочеством даст вам преимущества и поможет одолеть врагов.
– И все же, сэр, – медленно проговорил Том, – господин Кингстон, помимо прочего, еще и констебль Тауэра.
– Ну и что с того? – спросил Шрусбери. – Уверяю вас, король назначил его лишь потому, что Кингстон – один из ваших друзей и достоин того, чтобы взять на себя ответственность за вашу безопасность в дороге. Король, без сомнения, втайне питает к вам особую милость.
Тому было все труднее поверить в это. Однако в противном случае разве стал бы Шрусбери выказывать такую любезность и доброту к нему?
– Что ж, – произнес Том, – да исполнится воля Господня. Отдаюсь на милость судьбе и готов принять то, что уготовано мне Богом. Сэр, скажите, где господин Кингстон?
– Я пошлю за ним. Он будет рад увидеться с вами.
* * *
Завидев идущего по галерее Кингстона, Том поднялся на нетвердые ноги, чтобы поздороваться с ним. Кингстон почтительно приблизился к нему, встал на колени и приветствовал его от имени короля. Том попросил его подняться, но тот не сделал этого.
– Господин Кингстон, прошу вас, встаньте, или мне придется преклонить колени рядом с вами.
Кингстон поднялся:
– Сэр, его величество король просил меня передать вам поклон от него.
– Я благодарю его величество, – приободрившись, ответил Том. – Надеюсь, он здоров и счастлив.
– Да, без сомнения, и он велел мне прежде всего заверить вас, что благоволит к вам, как в былые времена, и желает вам хорошего настроения. И хотя он слышал, что вы совершили некие гнусные преступления против него, но думает, что это неправда. Однако для свершения правосудия и во избежание любых подозрений в пристрастности он не может поступить иначе, кроме как предать вас суду, надеясь, что вы сможете снять с себя все выдвинутые против вас обвинения. Вы поедете к нему по собственному желанию, а я буду сопровождать вас и следить за тем, чтобы вы не испытывали никаких неудобств.
Том поблагодарил его, желая, чтобы в животе у него перестало бурлить. Кроме того, ему хотелось верить, что Кингстон говорит правду. Вот он, обвиненный в измене, находится под арестом и ждет суда. Враги жаждут его крови. Церковные привилегии его не спасут. Месяцами король слал ему утешительные слова. Разве Гарри когда-нибудь перечил ночной вещунье? Никогда. Теперь за ним приехал констебль Тауэра. Собственная участь ясно вырисовывалась перед Томом, как разверзшаяся пропасть. Это было все равно что стоять перед вратами ада.
Они, верно, принимают его за дурака.
Том выдавил из себя улыбку:
– Господин Кингстон, если бы я был таким же здоровым и сильным, как до недавнего времени, то непременно поехал бы с вами уже завтра. Но у меня диарея, отчего я очень слаб. – Он помолчал. – Спасибо за ваши утешительные слова, хотя я опасаюсь, что они имеют целью ввести меня в самообман. Я знаю, что меня ждет. Тем не менее я благодарю вас за доброжелательность и за те труды, которые вы предпринимаете ради меня. Я постараюсь приготовиться к отъезду с вами завтра.
Его сердце сжалось, когда он понял, что Кингстон даже не попытался ему возразить.
* * *
Вечером, когда настало время ложиться спать, Тому стало совсем плохо. Ему приходилось то и дело бегать на горшок. К утру он совершил пятьдесят пробежек и так ослабел, что едва мог пошевелить пальцем. Из него вытекало нечто черное.
– Если я не получу какое-нибудь лекарство в ближайшее время, то, боюсь, умру, – сказал он Кавендишу.
Тот помчался за врачом Шрусбери, доктором Николасом, привел его. Врач посмотрел на испражнения Тома и пощупал его живот.
– Сегодня вы никуда не поедете, – заявил он. – А если сделаете это, то не проживете и пяти дней.
– Но я должен ехать с господином Кингстоном, – возразил Том.
– Нет, милорд, вы должны задержаться здесь по крайней мере до завтра.
Том лежал, все тело болело, будто разбитое на куски. У него в жизни не было такого поноса. В голову лезли ужасные мысли. Неужели его отравили? Может ли яд вызывать такие симптомы? Или он что-то съел? Те груши?
Едва ли. Другие тоже их ели, и с ними ничего не случилось. Так в чем же причина его болезни?
Кое-кому было бы очень удобно, если бы он умер до того, как сможет опровергнуть выдвинутые против него обвинения в присутствии короля, до того, как в Гарри воскреснет любовь к нему, и до того, как вскроется, что все эти наветы лживы, а цель их – избавиться от него. Да, его смерть пришлась бы весьма кстати. Но яд? Как это сделали? Подкупили повара графа или кухонных работников? Или кого-то из его слуг склонили к совершению убийства? В это Том не хотел верить.
Он настроился попасть в Лондон как можно скорее, пока на него не обрушились новые несчастья. На следующий день, не испытав за ночь новых атак болезни, он вытащил себя из постели и приготовился ехать с Кингстоном и стражей.
Когда Тома увидел Кавендиш и другие его слуги, они ужаснулись.
– Милорд, вы не в том состоянии, чтобы отправляться в путь! – заявил Кавендиш. – Вы выглядите больным.
Том и чувствовал себя больным. Ему казалось, что он умирает. Судя по слезам, застывшим на глазах у его слуг, они считали его находящимся на последнем издыхании. Однако Том брал их за руки и уверял, что в силах продолжать путь.
Не успели они отъехать далеко, как он понял, что это совсем не так. Спазматическая боль в животе не отпускала, несколько раз он был вынужден, к своему стыду и унижению, слезать с мула и бежать за живую изгородь, чтобы облегчиться. В тот вечер, когда он устроился на ночлег в Хардвик-холле, тоже принадлежавшем Шрусбери, то, лежа в постели, никак не мог найти удобной позы, так ему было больно.
На следующий день они переехали в Ноттингем, где Том был вынужден признать тот факт, что ему не становится лучше. На самом деле он чувствовал себя хуже, не мог есть из страха, что это вызовет новый приступ диареи. По дороге в Лестер следующим утром Том так ослаб, что едва мог держаться на муле, и упал бы с него много раз, если бы не крепкая рука Кавендиша, скакавшего рядом с ним.
Вечером того дня, когда они прибыли в Лестерское аббатство, Тома встречали у ворот настоятель и вся братия, их лица освещал свет множества факелов.
Том едва слышал почтительные слова приветствия.
– Отец-аббат, – дрожащим голосом произнес он, думая, что в любой момент может отойти, – я прибыл сюда, чтобы
