кухне. Две молодые сестры-бенедиктинки молча, с опущенными головами приняли ведра, и женщина с отвращением вытерла руки.
– В такие времена у нас есть только это, – буркнула она.
– Мне очень жаль, – сказала Лене, чувствуя, что ее невольная собеседница была не злой по натуре, а просто озлобилась. – Мне бы хотелось помочь вам, но у меня самой ничего нет. Мне придется искать счастья в другом месте.
– Счастья? Девочка… – Монахиня посмотрела ей прямо в лицо. – Счастье – это игра дьявола. Не полагайся на него. Только милость Божья…
– Милость Божья будет оберегать меня. Я бы хотела помолиться со своими сестрами еще раз. Напоследок.
– Помолиться?
– Да. – Лене бы и с дьяволом в вист сыграла, если бы пришлось. Только бы еще разок увидеть Зейтье и Ханну… – Нам станет легче на душе, и мы сможем смотреть в будущее с радостью… то есть спокойнее. С более легким сердцем. – Лене осторожно подбирала слова, надеясь найти ключик к этой мрачной женщине. – С верой в Божью милость.
Монахиня устало взглянула в сторону церкви.
– Они сейчас вымаливают хлеб насущный. Любое прерывание – обман сообщества.
– Они наверстают. Обещаю.
– Сколько тебе лет?
– Почти двадцать… – накинула год Лене.
– И ты еще не замужем?
– Нет, – не раздумывая ни секунды, ответила девушка.
– Выглядишь старше.
«Это все недели, проведенные в тюрьме», – подумала Лене. В ту злополучную ночь, когда они с отцом вышли в море, она была ребенком, а теперь чувствовала себя старухой.
– Тебе нужно выйти замуж и вести хозяйство. Или, быть может, ты стремишься к Богу? Но ты не выглядишь как человек, отказавшийся от мирского.
– Я просто хочу увидеть своих сестер.
Монахиня промолчала. Наконец она тяжело вздохнула:
– Десять минут. Ни минутой больше. Иначе они останутся без ужина.
Лене поклонилась так низко, что почти коснулась земли.
– Благослови вас Бог.
– Я пришлю их к тебе.
С этими словами монахиня направилась к главному зданию. Лене села на ступеньки у погреба перед кухней. Вскоре из дверей выбежали Зейтье и Ханна, и кислый запах ударил ей в нос.
– Лене!
Она вскочила, и обе девочки бросились к ней в объятия, заливаясь слезами. Прижались так крепко, словно больше не собирались отпускать.
– Все хорошо, все хорошо, – шептала Лене, обнимая их, целуя и успокаивающе гладя по головам. Она и сама не могла сдержать слез. – Тише, тише! У нас только десять минут.
– Забери нас, – всхлипывала Ханна. – Пожалуйста, умоляю!
Зейтье ничего не говорила, просто пряталась в складках юбки Лене.
– Присядьте, малышки. Мне нужно сказать вам что-то важное. И я хочу, чтобы вы внимательно слушали.
Ханна послушно села, но Зейтье пришлось почти отнести к ступенькам. Девочки устроились по обе стороны от Лене, тесно прижавшись к ней. Обе были в серых, много раз заштопанных платьях и старых деревянных башмаках. Даже в самые трудные времена Ренше не позволила бы им выйти на улицу в таком виде. Условия в приюте для бедных были настолько плохими, что едва можно было поддерживать жизнь, но в то же время не настолько ужасными, чтобы умереть.
– Мы больше не можем вернуться в Хогстервард, – сказала Лене, изо всех сил стараясь сохранять самообладание.
– Почему? – Ханна взглянула на нее полными отчаяния глазами, отчего разрывалось сердце.
– Отец и мать мертвы. Меня… – Лене осеклась. Девочки были слишком малы, чтобы понять весь ужас происходящего. – Меня должны были посадить в тюрьму. Нас с отцом обвиняют в убийстве берегового смотрителя.
– Но это же неправда!
– Все село против нас. Мне нужно уехать. Сегодня же.
Ханна яростно затрясла головой.
– Нет! Не уезжай! Мы очень много работаем, Лене, и можем еще больше! Днем стоим у ткацких станков, а по вечерам прядем. Еще стираем, убираем и делаем свечи, которые потом продают на рынке. Летом сестры собирают мед и травы. Мы тоже так сможем!
Лене прижала Ханну к себе.
– У нас больше нет дома. Бродяжничать запрещено. Меня здесь не примут на работу, а в приют я не хочу.
– А что ты тогда собираешься делать?
Лене порылась в своем мешочке и достала монету.
– Знаете, что это?
Зейтье, которая сидела, уткнувшись Лене в колени, подняла взгляд. Ее глаза расширились, и она тихо вскрикнула:
– Это же клад!
– Да. Но только для того, кто знает, что с этим кладом делать.
Лене передала серебряную монету Ханне, и та внимательно ее осмотрела.
– Деньга не местная.
– Верно. Эта монета из Китая. С ней я смогу покупать у них чай.
– Ты убила смотрителя? – тихо спросила Зейтье, и Лене застыла.
– Нет! Кто вам это сказал?
Ханна вернула ей монету.
– Наш дом сожгли.
– Что?! – воскликнула Лене в ужасе.
– Юле сказала, что если мы будем плохо работать, то умрем с голоду и никто нам не поможет. Мы будем лежать в канаве, и вороны нас съедят. – Голос Зейтье приобрел странные, отрешенные нотки. – Но, быть может, голодать не так уж и плохо. Говорят, это как замерзнуть. В самом конце приходят ангелы и уносят тебя к Иисусу Христу.
Девочка не смотрела на Лене. Взгляд ее был устремлен куда-то вдаль, в облака или туда, где должны быть небеса.
– С ней такое частенько, – прошептала Ханна. – Как нападет, она не хочет есть и отдает мне свою порцию. Я не хочу брать, но приходит кто-то другой и все съедает.
Только теперь Лене заметила, насколько Зейтье исхудала. Ручки тоненькие, словно спички, впалые щеки, нос заострен… Лене осторожно обхватила личико Зейтье руками и заставила посмотреть себе в глаза.
– Я обменяю эту монету и куплю нам хлеб. А потом… потом…
– Потом мы умрем с голоду и окажемся с мамой на небесах. – Зейтье выскользнула из рук Лене и снова положила голову ей на колени. – Но Ханна этого не хочет. Она хочет жить. И ты тоже, Лене. Если ты поедешь в Китай и купишь чай, мы станем богатыми?
– Невероятно богатыми. – Лене нежно погладила спутанные, грязные кудри Зейтье. Слезинка скатилась по ее ресницам, пробежала по носу и упала вниз. Она не стала ее вытирать: для этого пришлось бы отпустить сестер. – Я вернусь и построю нам дом, каменный. В большом городе. У нас будет карета, и по воскресеньям мы будем ездить в церковь. И у нас будет белый хлеб, много колбасы и пирогов. Столько пирогов, сколько душе угодно.
Зейтье кивнула.
– А еще мы будем носить платья из шелка и самые лучшие муслиновые платочки. Лампы в нашем доме никогда не будут гаснуть, а в каждой комнате будет стоять кафельная печь, где будет потрескивать огонь. И мы будем пить чай
