в порядке, — пробормотал Моти, повернулся и посмотрел на нее. Его губы цветом напоминали чернику, лицо побледнело.
Она накрыла его своим спальником.
— Я приготовлю вам чай, а когда разведем очаг, будете сидеть рядом с ним весь день. Это приказ.
— Не надо со мной возиться.
В коридоре послышался шум, и на пороге появились Коко и Мари в вязаных шапочках, шарфах и перчатках. Даже Юнге повязали шарф, и собаке это, кажется, не понравилось. Носы у девочек покраснели, щеки разрумянились — они будто явились с прогулки в Швейцарских Альпах.
— Доброе утро, юные леди, — сказала Лана.
В одной руке Коко держала свою сову, а в другой — маленькое порванное одеяльце. Ее большие голубые глаза покраснели.
— Я готова ехать домой, — слезливым голосом пролепетала она.
— Не обижайтесь, миссис Хичкок, но может, нам стоит вернуться? Мне никогда еще не было так холодно, — сказала Мари.
— Вы, наверно, в Германии никогда не были?
Девочки замотали головами. Но справедливости ради и Лана никогда так не мерзла на Гавайях, даже здесь, на вулкане. Термометра у них не было, но она бы не удивилась, узнав, что ночью было градуса три.
Коко выдохнула.
— Смотрите, у меня пар изо рта идет!
— Это теплое дыхание смешивается с холодным воздухом, — объяснила Лана.
— Я домой хочу! — Слезы заструились по щекам Коко; она повернулась и зарылась лицом в бок Мари, а маленькие пальчики схватились за свитер сестры.
Лана только-только сама поверила, что ее план сработает, а мир подкидывал ей новую задачку.
— Послушайте, давайте-ка сварим горячего какао, разведем очаг и тогда все обсудим. — Она потерла спину Моти с торчащими позвонками. — Моти, я принесу вам чай с медом — здешний мед целебный. И зайду, когда огонь разгорится.
На кухне она усадила девочек за стол.
— Понимаю, сейчас всем тяжело, но нам нужно убедиться, что с Моти все хорошо, и разжечь для него очаг. Он приболел. Мари, помоги Бенджи вытащить матрас из спальни. Положите его у камина. Я сварю какао. Закончим с этими делами, и я поеду звонить в Хило, — сказала она.
— Моти умрет? — спросила Коко.
— Почему ты вечно твердишь, что все умрут? — воскликнула Мари.
— Я слышала, как они вчера об этом говорили. И он уже похож на покойника.
Мари погрозила ей пальцем.
— Только вслух этого не говори.
Они вчера об этом говорили? Кто «они»?
— Мужчина и женщина спорили, пора ли его забирать. Женщина хотела, а мужчина все повторял, что еще рано, — сказала Коко, словно речь шла о чем-то совершенно обычном.
— Похоже, тебе приснился сон, — сказала Лана.
— Это был не сон!
Мари встала.
— Пойду за матрасом, — сказала она и оставила Лану с Коко наедине.
Отец рассказывал Лане об экстрасенсорных способностях. У него даже была любимая книга на эту тему — «Зов души»: в ней описывались все необъяснимые сверхъестественные феномены. Лану заинтриговало, что Коко слышала голоса.
— Ты всегда слышала то, что не слышат другие? — спросила она.
Коко пожала плечами. Она кусала губу, и на той уже образовалась ранка. Девочка снова была на грани слез и сидела уставившись на свои колени.
Лана встала и помешала теплое молоко на плите, решив не наседать на Коко.
— Я верю тебе, дорогая. Мне просто любопытно. Ведь у меня порой тоже бывают предчувствия. Но не такие сильные, как у тебя.
Смутный гул перед трагедией и воздух, внезапно меняющий цвет. Обо всем этом она рассказывала лишь Джеку, который верил, что человеческий разум — неизведанная территория. В детстве она любила тайком брать книги с отцовской полки, когда его не было дома, и читать о загадках Вселенной — умении читать мысли, памяти о прошлых жизнях, квантовой механике. Ее всегда это интересовало.
— Для меня в этом нет ничего необычного, — тихо ответила Коко.
— Не сомневаюсь, но поскольку не все могут видеть и слышать то, что видишь и слышишь ты, это необычно. Считай это даром, особым умением.
— Папа никогда мне не верил.
— Некоторые люди верят лишь в то, что видят своими глазами. Добавить тебе корицу в какао?
Она говорила с Коко, изображая из себя эксперта, но на самом деле сама во всем сомневалась. Однако, судя по всему, рядом с детьми взрослым ничего не оставалось, кроме как привести в порядок свои убеждения. Коко заслуживала того, чтобы чувствовать себя в безопасности. А Лана стремилась быть непредвзятой. Видит бог, Джек поступил бы именно так.
— Да, пожалуйста.
Лана опустила руку на ее маленькое плечико.
— Я тебе верю. Когда услышишь или увидишь что-нибудь, можешь сказать мне, договорились?
Коко кивнула.
Когда они переложили Моти на матрас и накрыли всеми одеялами, его губы приобрели нормальный цвет и он наконец перестал дрожать. Солнце взошло и светило в окно; в комнате немного потеплело. Наконец Моти сел, взял чашку и сделал несколько маленьких глотков горячего чая. Бенджи, кажется, испугался сильнее Моти, и, когда тот уснул, Лана вывела Бенджи на улицу.
— Давно он так хворает? — спросила она.
— Пару месяцев назад он начал резко худеть, а потом просыпаться в поту. А кашляет около полугода.
— К врачу ходили?
— Я пытался его уговорить, но он отказывается.
Ох уж эти мужчины со своим упрямством! А может, дело в возрасте. Или Моти просто принадлежал к тому типу людей, кто держится за свои убеждения, как разъяренный ребенок, вцепившийся в игрушку. Лана тоже была таким человеком. Почему так трудно просто уступить?
— Сегодня надо достроить стену, — сказала она.
— Я готов, миссис Хичкок.
— Ты очень на него похож, ты это знаешь? — Бенджи и впрямь был таким же скромным, трудолюбивым и надежным.
Бенджи утер слезу тыльной стороной ладони.
— Спасибо.
Отель «Вулкан»
Коко устроила скандал и уже хотела спрятаться в кузове пикапа, но Лана поклялась на стопке Библий, что вернется и скажет девочкам, удалось ли ей поговорить с их родителями.
— Чем меньше мы будем привлекать внимание, тем лучше. А вы лучше присмотрите за Моти. Ему нужна компания, — сказала она.
По пути она несколько раз замечала, что задерживает дыхание: переживала, что у Вагнеров никто не подойдет к телефону или в лавке Кано никого не окажется. Она думала о том, долго ли им удастся жить здесь незаметно и что будет, если Моти умрет. Добравшись до мощеной дороги, она посмотрела в зеркало. Ну что за чучело — уродливый синяк на лбу, круги под глазами, потрескавшиеся губы! Впрочем, какая теперь разница, как
