сумела достать где-то на Выборгской стороне и везла в Купчино через весь город, чтобы порадовать сына и мужа; из-за ее стоптанных зимних сапожек, про которые обувщик-армянин в желтой будке недавно сказал, что чинит их в последний раз; из-за незаметной заплатки на локте ее бордовой кофточки и аккуратно поднятой длинной петли на старых колготках; из-за отросших седых корней обманно каштановых волос – потому что краски не достать, а у спекулянтов дорого; из-за одной последней сосиски, которую она вчера виновато пристроила рядом с горкой пюре у себя на тарелке, мужу и сыну, как само собой разумеющееся положив по три: они мужчины, им надо; из-за грубого окрика отца, от которого на ее усталые глаза мгновенно навернулись так и не вылившиеся слезы: мама запрокинула голову, чтобы они не потекли по щекам, а отец скривился: «Давай, порыдай-порыдай мне тут еще теперь, артистка…»
– Я понимаю… Я согласен… – тихо сказал Андрей. – Это почти как у Некрасова, помнишь, нас учить заставляли:
Три тяжкие доли имела судьба,
И первая доля: с рабом повенчаться,
Вторая – быть матерью сына раба,
А третья – до гроба рабу покоряться,
И все эти грозные доли легли
На женщину русской земли…[19]
Даша повернула к нему лицо и посмотрела странным оценивающим взглядом, словно на что-то решаясь. Наконец, сказала:
– Мне почему-то кажется, что тебе можно… Что ты не предашь… В общем, вот, смотри.
Она расстегнула сумку с термосом – уже пустым, на овощебазе они с Риммой пили чай с домашним кексом – и достала когда-то белую, затрепанную и захватанную брошюрку:
– У меня есть еще одна подруга, Катя, соседка по лестнице, не в нашей школе учится, а там, где живем, на Гашека… В общем, у нее мама знает одну женщину из тех, которые издавали этот журнал… И другие еще… Теперь их всех выслали за границу, а до этого они по тюрьмам помыкались будь здоров… Но своего дела не бросили. Продолжали бороться за права женщин и вообще людей… Разъясняли, просвещали… Перед отъездом эта женщина тайком дала Катиной маме несколько таких книжечек на память – и чтоб сохранить. Эту и еще три. Из дома она их выносить, конечно, не разрешает, но Катя мне дала на день, повнимательней почитать – ведь мы по-настоящему дружим, как с Риммой. У них и другие книги остались, она мне давала – ну, «тамиздатовские»… Не понял? Ну которые изданы «там», в смысле – за границей. Издательство «Посев», например, во Франкфурте-на-Майне, или имени Чехова в Нью-Йорке… Они издают книги писателей, которых здесь не печатают. Откуда, ты думаешь, я знаю наизусть Цветаеву, Гиппиус, Гумилева, Мандельштама? И других, о которых вообще мало кто слышал: Бродского, Михайлова, Ходасевича… Набокова очень люблю – позднего… Там такое, Андрюша… Словами не описать. Вот где русская мысль, где подлинное искусство, вот где настоящая Россия! Читаешь и думаешь: Господи, как мы тут ущемлены! Затерты! Просто кастрированы… И в культурном, и в социальном плане… О бытовом я уже не говорю.
– Я слышал, – кивнул он; сердце колотилось от прикосновения к опасной тайне. – Только никогда не имел шансов достать что-то подобное… Ты не могла бы…
Даша с готовностью закивала:
– Конечно! Томик прозы Цветаевой у меня и сейчас еще дома лежит – почитай. Начни с «Мои службы», очерк такой. – Она усмехнулась: – Читаю – и прямо про меня: «Котлы кипят кипучие, ножи точа́т булатные, хотят козла зарезати… А козел-то – я…» Завтра принесу тебе в школу, только осторожно, чтоб никто не видел.
– Слушай, может, к черту завтра школу, а? Сейчас зайдешь к врачу, тебе там справку дадут какую-нибудь, а мы подправим, допишем, может, и сойдет, а? – с надеждой спросил Андрей. – А я по-другому как-нибудь отбрехаюсь…
Даша улыбнулась:
– Давай. Кстати, ты на трамвае ездишь из Купчина, значит? А я – на метро до «Техноложки»[20]. Оттуда либо пешком, либо на троллейбусе подбрасываюсь остановку – вот почему мы по дороге ни разу не встречались… А на метро можешь?
Она оказалась в этой показательной английской школе с первого класса, когда жила неподалеку – в микрорайоне, откуда принять в школу были обязаны. Потом дом отправился на капремонт, а жильцов переселили в Купчино; менять детям школу на типовую восьмилетку напротив дома – кузницу рабочих кадров для промышленности – их мама не захотела, но зато дорога теперь занимала час. Андрея же запихнули по блату, какой-то приятель отца расстарался, – и никто, разумеется, не спрашивал, хочет ли ребенок ездить учиться на двух видах транспорта, иногда переполненного так, что казалось, вот-вот треснут хрупкие косточки… Договорились, что завтра, как всегда доехав до «Электросилы» на автобусе, он сядет в метро, они встретятся у выхода с эскалатора на «Технологическом институте» и дальше решат, куда идти и чем заниматься.
– А пока почитай, – сказала Даша, сунув ему в руки тоненькую книжицу размером меньше тетрадного листа. – Нам еще час тут торчать, да сколько меня еще в кабинете промурыжат…
Он взглянул. «Женское движение, – красивым, похожим на рукописный шрифтом было напечатано сверху. – Женщина и Россия. Журнал для женщин и о женщинах». В центре находилось изображение кольца с буквой «М» посередине и крыльями, стояла дата – 10 декабря 1979 года и, главное, три удивительные буквы: СПб. Он не сразу догадался, что так – Санкт-Петербург – по мнению издательниц, называется их город. Они не хотели жить в Ленинграде…
Следующие два часа – сначала Даша тихо сидела рядом, потом подошла ее очередь, она убежала и скоро вернулась, снова смирно уселась на черную коленкоровую скамейку – оглушили Андрея, обрушились на него, как черная штормовая волна, смешали в душе и мыслях все ранее там наработанное и начально выстраданное. И сорок лет спустя он не знал, что сказал Даше врач про мышиный укус, как обработал ранку, сделал ли какой-нибудь укол… Потрясенный и смятенный, юноша читал простые и понятные суждения, до которых, казалось, додуматься мог каждый, – но озвучила только кучка молодых и уже намучившихся в жизни женщин, не побоявшихся произнести их вслух. Читая, он четко слышал близкие утомленные голоса за бледно отпечатанными строками, и надо всем этим неотступно стояло запредельно усталое, всегда бледное, с сиреневыми тенями под глазами лицо его рано постаревшей матери, которую он привык считать непоправимо старой, почти отжившей, – а ведь ей было только сорок лет! Он читал. Читал, не поднимая головы, отрешившись от мира, но внутренне вспыхивая стыдом, когда сталкивался с кричащей аналогией из жизни мамы – такой привычной, родной и до мельчайших черточек
