она шла в травмпункт и, предъявив паспорт в регистратуре, получала сложенный пополам листок со своим именем и печатями, в который врач впоследствии должен был вписывать жалобы и назначения. Из регистратуры она шла, конечно, не в очередь у кабинета травматолога, а на улицу, к нетерпеливо ждавшему возлюбленному – и, обнявшись, они удалялись встречать свой новый снежно-счастливый день. Вечером девочка обреза́ла листок до размера справки, махом вписывала туда диагноз вроде подвывиха голеностопного сустава – освобождение от занятий недели на две и от ненавистной физкультуры – еще на столько же. Такой неописуемой наглости в их показательной школе, где учились дети дипломатов, капитанов дальнего плавания и народных артистов, не видали уже лет сто двадцать, включая и то золотое время, когда она была столь же образцовой гимназией в царской России, потому и наивно верили. А может быть, просто не хотели связываться: класс выпускной, оба не отличники и не двоечники, лишь бы сбагрить с рук без особых проблем…
Ее типовая квартира на улице Ярослава Гашека и его почти такая же – на Будапештской стояли гостеприимно пустыми весь день, но до поры до времени любое упоминание этого факта было негласно табуировано: оба знали, что как только за ними закроется дверь любого безопасного помещения, так все и случится. И думать нечего было о том, что это может не произойти между ними. Но нужно было – оба откуда-то непреложно знали – обязательно сорвать все положенные цветы, волею судьбы расцветшие в том парадоксальном декабре-апреле. Пройти по всем заботливо расставленным вешкам в цветочно-снежной вьюге неопытной новорожденной любви. Разные то были вешки, смешные… Пирожки с морковкой по две копейки штука у круглых «стоячих» столиков в подвальчике на углу Садовой и Невского – в тощие дни. Зеленый подводный мир кувшинок и лилий в знаменитом «Лягушатнике»[21], где к четырем разноцветным шарикам мороженого – сливочное, шоколадное, смородиновое и крем-брюле, никак иначе – можно было получить даже по тонкому стакану настоящего шампанского – в дни тучные. «Последний день Помпеи» в Русском музее… Все эти трагически гибнущие люди не вызывали никакого сочувствия, потому что умерли слишком давно, – зато в бордовом бархатном диване прямо под картиной они нашли настоящий клад: меж сиденьем и спинкой кто-то невесть с какой целью запихнул сложенную ввосьмеро оранжевую десятку с портретом Ленина, перепутав ее, видно, с конфетным фантиком, от которого хотел хитроумно избавиться. Ровно с той же целью засунула туда пальцы и Даша, наткнулась на странный артефакт, развернула… – и они весело пошли кутить в полутемное кафе «Балканы» неподалеку от Казанского собора, где ели, обжигаясь и смеясь, пряное овощное рагу с тушеным мясом и пили «Алазанскую долину». Вообще они много ели – все, что придется, и постоянно хотели добавки, потому что оба еще росли. В тот единственный месяц они говорили не об искусстве и политике, а, как полагается, только друг о друге и о любви.
* * *
Свой первый и последний совместный Новый год – 1983-й – они, послушные дети из приличных семей, отмечали с родителями и родственниками, – но дерзкий план был ими заранее разработан и далеко за полдень сонного первого января блестяще осуществлен. Еще двадцать девятого, невинно танцуя с ним медленный танец (Living Next Door to Alice[22]; все кругом знали слова наизусть и громко подпевали, а они тихонько сговаривались о планах на будущее – ведь у Даши дома не было телефона, что добавляло отношениям определенных трудностей и даже некоторую интригу) на школьном праздничном вечере, где даже в новогоднем концерте половина номеров посвящалась прославлению партии и достижениям очередной пятилетки, Даша сказала о твердом решении познакомить Андрея поближе со своей любимой подругой Риммой и представить другой, тоже близкой, соседке Кате. Но поскольку все нормальные родители первого января до вечера болтаются по дому в разобранном состоянии, то встреча состоится у третьей подружки – Юли, Катиной одноклассницы. У той отца тоже нет, как и у остальных трех девочек (у двух сами умерли, один погиб и один сбежал, сверкая пятками), а мать не совсем нормальная. В том смысле, что она артистка театра Ленсовета, первого числа занята как в дневном, так и в вечернем спектаклях, – и безумно счастлива сытной халтуркой: дублирует отсыпающуюся днем высокомерную приму, потому что в такой день все равно никто на нее смотреть в театр не потащится. Значит, квартира будет стоять пустой с двух часов дня до одиннадцати вечера – тут-то они и развернутся… Девочки поставят на стол каждая, что удастся утащить после новогоднего застолья, а с парня что взять, с убогого, – пусть достает спиртное…
Он расстарался – украл из дома странную, никому не нужную и неинтересную книгу, непонятно каким ветром принесенную: что-то вроде иностранного – на неведомом языке – справочника по коллекционным монетам, без толку пылившегося в секретере. Уже давно он с изумлением обнаружил на его заднем форзаце старую печать букиниста с неожиданно гигантской ценой – сорок пять рублей! – и тогда еще положил на него глаз, решив использовать как энзе[23]. Весь в сомнениях – не может же в самом деле такой хлам столько стоить! – понес тридцатого числа в книжную скупку на Литейный – и вдруг получил на руки не сорок пять, а пятьдесят, заметив, что книгу в зал не выложили, а спрятали под прилавок и квитанцию как бы «забыли» выдать. Он не настаивал, от радости едва ли не приплясывая на месте, – и немедленно помчался на Измайловский, в часто выручавшую в беде молодого голода или незаконной жажды универсальную «Стрелу». Она и теперь не подкачала: через час, отстояв в двух жизнерадостных очередях, в кассу и в отдел, Андрей вышел оттуда с удовлетворенно брякавшей матерчатой сумкой: за восемь рублей десять копеек он приобрел известный болгарский трехзвездочный бренди «Слънчев бряг» (больше известный как «Солнечный удар», и в справедливости народного названия весьма скоро пришлось убедиться), потратил одиннадцать рублей на две бутылки полусладкого «Советского» шампанского – этой роскоши не видать бы ему как своих ушей, да целый ящик удачно «выбросили» на прилавок, когда он был в трех человеках от кассы, – и в заключение взял две пузатые бутылки «Рислинга», хотя уже и знал, что на вкус он хуже уксуса, но понадеялся, что насыплют девчонки в обе бутылки сахарного песку – и пойдет за милую душу.
За ночным родительским столом он негаданно стал мишенью для нескромных вопросов многочисленных малознакомых родственников обоего пола, почему-то одержимых желанием узнать, кем он «мечтает» стать, не военным ли моряком (за него сразу
