полка старшину Горина Агафона Борисовича, капитана Кустова» и еще молодого солдата, он пишет, что ни имени, ни фамилии не помнит.
— Почему тогда из Саратова?
— Может, после войны переехал в Саратов? — предположил Аржанов.
— Выходит, жив Федор?
— Выходит, жив.
— И чего надо делать? — спросил Горин.
— Написать ему надо. Отозваться.
— Писать-то куда? Адреса-то он не дает.
— Написать в газету, а они уже сами письмо отправят в Саратов.
— А чего он в Киев писал?
— Этого я не знаю. Может, отдыхал там?
— Вот видишь, видать, не тот это Белоус.
— Но Горин-то Агафон Борисович тот!
— Может, тезка?!
— А Кустов? А молодой солдат? А их-то вы знаете? — спросил Аржанов.
— В сорок пятом, с полка писали, помер Федька в госпитале, — не отвечая Аржанову, сказал Горин.
— Выходит, не помер, — сказал Аржанов.
— Отходили, что ль?
Аржанов промолчал.
— Приедешь в Саратов и станешь по городу глушить. Где его найдешь? Саратов большой.
— Если он ответит, то адрес свой скажет.
— Чего себя дергать? Старый я, денег все одно нет. Туда, поди, на одну дорогу пятьдесят надо.
— А если я денег достану?
— Одолжаться не стану. Ишь какой забаутник!
— А если колхоз деньги на дорогу выделит?
— А кака колхозу с того польза?
— «Кака», — передразнил Аржанов. — Давай, Агафон Борисович, бумагу, сейчас письмо в редакцию напишем. А там видно будет.
— Прямо сейчас?
— Прямо сейчас! Через неделю и ответ придет. Глядишь, сам еще прикатит. — И удивился своей решительности.
— А что? И ведь впрямь дело может так повернуться. Если жив Федор, глядишь, и отзовется?
— А я что говорю!
Горин с минуту подумал, потом твердо сказал:
— Пиши. Там поглядим. — Он встал, желтыми от никотина крепкими пальцами смял чинарик и выщелкнул его в сторону забора, густо заросшего лебедой.
— Пошли в избу, тетрадку дам. — И, не дожидаясь Аржанова, зашагал к дому.
...В центре еле заметного виража самолет вздрогнул, словно подстреленная птица на лету, и, скользнув вниз, начал заваливаться на крыло...
«Низко! Увы, он летел слишком низко! Он уже видел свой дом... В одну минуту все было кончено... Несравненные крылья его были изорваны в клочья, и летопись их разметана по камням...»
...К концу дня, когда солнце, надламывая верхушки сосен, готово было рухнуть туда, где когда-то стоял староверческий скит, к дому Агафона Горина на мотоцикле подкатил Пашка. Он долго возился с удочками, отвязывая их от рамы, и, хлопнув калиткой, подошел к дому.
— Динамиту привез? — вместо приветствия спросил он, входя.
— Динамит? — переспросил Аржанов.
— Ну да! Чтоб карпов глушить. Я так понимаю, ты решил крепко взяться за озеро. Раз удочек не спрашиваешь, значит, удумал глушить. Держи, я твои удочки привез.
— Поставь у двери, — сказал Горин.
— Какие новости? Башня не упала? — спросил Пашка, усаживаясь за стол.
— Не упала, — засмеялся Аржанов. — Опять будешь допрашивать? Так знай: нет, не знаю, не видел, врут.
— Не буду, — засмеялся Пашка. — Все знаю и так. Днем, пока ты на речку ходил, Агафон в бригаду забегал. Правильно сделал, что газету привез. Надо будет, его правление командирует. — И он указал пальцем на Горина. — Командировку ему в Саратов выпишем. Мы уже с председателем это дело обмозговали. Раз его однополчане ищут, значит, дело важное. У нас ветеранов войны в колхозе четыре человека осталось. Соловьев в прошлый год помер, — и он стал загибать пальцы. — Никитин к сыну в город уехал, Костя в район перешел завскладом, да еще тетка Настя детей нянчит у этой лахудры Верки. И Горин. И чтоб мы ветерану отказали? Да такого быть не может. Понял, Агафон?
— Когда ж ты успел, Пашка? — спросил Горин.
— Да вот успел...
— Выходит, дело верное? — спросил Аржанов.
— То как! Ответ придет, тут и отправим его в Саратов. А еще лучше бы сюда приехал! Вот бы погуляли!
На этот раз Горин провожал Аржанова до станции. Когда они вышли, уже начинало темнеть. Прямо в зените цвела яркая сапфировая звезда, таинственно подмигивая из необозримого мира Вселенной. Сразу же за околицей им повстречались ребята.
— Здорово, дядя Агафон! — поздоровался один из них.
— Здорово, — ответил Горин.
— Идем полюбоваться на твое хозяйство, — сообщил он.
— А бутылки зачем с собой тащите?
— Как же без этого? Скучно, дядя.
— Смотри, Рыжий, найду битую посуду в лесу, по шее накостыляю, — предупредил Горин.
— А мы тебе их, дядь, оставим. Сдашь — пивка попьешь, — сказал один из ребят, но Рыжий ткнул его, чтоб тот замолчал.
— Ты, дядя Агафон, не смотри на него, выпил малость, оглупел.
Когда ребята отошли, Горин, посмотрев им вслед, сказал:
— Рыжий наш. С гитарой тоже наш. Бабы Нюры внук. Тот, что бутылки несет, — с ремонтного завода. В октябре приезжай, тут как на свадьбе! Студенты приедут да ребята с ремзавода картошку убирать — на деревне праздник! Девки сапоги модные напялят. Жарко, а они все равно в сапогах. Поверишь, в прошлый год, в октябре плюс двенадцать было, так соседская Анька теплое пальто с воротником надела. Преет, а не снимает! Чем мы хуже городских?! В клубе студенты танцы с разговорами затеяли, даже старикам нравилось.
Когда уже была видна платформа, Горин остановился.
— Дальше сам ступай, — сказал он. Только смотри, письмо в городе брось, — предупредил он. — А ответ придет, я тебе знать дам. Адрес я твой знаю.
— Откуда же?
— Квитанцию помнишь?
— Тогда и адрес записали?
— А ты забыл?
— Забыл, — сознался Аржанов.
— Смотри, приезжай.
— Обязательно приеду, Агафон Борисович, — пообещал Аржанов, крепко пожимая протянутую руку. Над лесом, прочертив светлую дугу, летела к земле падающая звезда.
— Загадывай желание, Агафон Борисович, — сказал Аржанов, чуть придержав руку Горина в своей. — Звезда упала!
— В старину говорили, чья-то жизнь закатилась. На чужую жизнь и желание загадывать грешно. Не свое берешь. Но сегодня звездам положено падать.
— Как положено?
