class="p1">— Ну что еще?! — думая, что снова звонит Аржанов, с раздражением спросила она.
— Как отдыхала?
— Хорошо, — после небольшой паузы ответила она, узнав Вадима.
— Что такая скучная?
— Да так.
— Встретимся сегодня?
— Сегодня не могу.
— Почему?
До отпуска она каждый день ждала этого звонка к концу дня, а сейчас даже его голос вызывал глухое раздражение.
— Не хочу.
— Даже так? — удивился Вадим. — Да-а‑а, — протянул он. — С пользой отдохнула...
— Тебе-то какое дело?
— Смотри?.. Грубит... Не станешь жалеть?
— Пугаешь?
— Не пугаю, просто знаю, встречи на море — скоротечны, как летний дождик.
— По себе судишь?
— Да хоть по себе, — беспечно ответил он. — Не хочешь, не надо. А тебе пора бы знать, морские романы продолжения не имеют. Так сказать, в конце первой части не прочтешь: продолжение следует...
— По себе судишь?
— Ну-у-у! Повторяешься...
— Продолжения не будет в нашем романе, — зло сказала она.
— Да у нас и романа-то не было. Впрочем, как знаешь. Поставим точку?
— Я уже ее поставила.
— Жалеть не станешь?
— Теперь ты повторяешься.
— Тогда как в шахматах: повторение ходов — ничья, — и он положил трубку.
Она долго держала трубку в руке, не опуская ее на рычаг, слушая частые пискливые гудки, а глаза сами, помимо ее воли, читали смешное и нелепое: «в ряде видов спорта считается по-прежнему немалой смелостью ввести в состав команды молодого атлета».
На что она надеялась?
На газету, застилавшую письменный стол, упала слеза. Несколько букв сквозь слезу из петита обратились в цицеро, вспыхнув, как под увеличительным стеклом.
ГЛАВА ВОСЬМАЯ
Гроза еще долго озаряла до неправдоподобия ярким жестяным светом темную землю и лиловые тучи, пока не покатилась дальше, теперь уже только ухая глухим, сердитым громом — то совсем рядом, то где-то там, у самого края земли.
А дождь, проводив грозу, сплошной стеной закрыл противоположный берег реки Шящупе.
Потапенко, проводив разведчиков, не уходил с НП всю ночь. Он только попросил старшину натянуть над траншеей брезент, придавив его по краям пустыми патронными ящиками. Внимательно следя за противоположным берегом, Потапенко нет-нет да спрашивал старшину:
— Тихо?
— Так сами же бачите, что тихо, — отвечал всякий раз старшина.
— Доложить седьмому, что прошли? — спрашивал Потапенко.
— Семь раз отмерь... — ответил старшина.
— Отмерь... — передразнил его Потапенко. — Смерь до смерти — потом будет поздно.
Старшина хохотнул. Веселую присказку Потапенко во взводе любили. Они всматривались в ночь, вслушивались в затаившуюся тишину. Война, как живой зверь, готовый совершить мгновенный прыжок, лишь только малейший шорох насторожит его, чутко слушала и берег, где ждал разведчиков Потапенко, и ту землю, что укрывала их от нее.
К исходу ночи дождь неожиданно перестал, как и начался.
— Двадцатого — седьмой, — повторил за кем-то телефонист.
— Давай. — Потапенко пригнулся, подлезая под брезентовую крышу, и протянул руку. — Сидишь, как фон-барон... — незло проговорил он. И через паузу сказал: — Двадцатый слушает!
СЕДЬМОЙ. Тихо?
ПОТАПЕНКО. Кажется, тихо.
СЕДЬМОЙ. Спал?
ПОТАПЕНКО. Дождь мешал, не прислонишься — сыро.
СЕДЬМОЙ. Постреливают?
ПОТАПЕНКО. Как обычно. Ни больше ни меньше.
СЕДЬМОЙ. Скоро ждать надо?
ПОТАПЕНКО. Вот-вот...
СЕДЬМОЙ. Если что, действуй по договоренности.
ПОТАПЕНКО. Слушаюсь.
СЕДЬМОЙ. Все.
Потапенко протянул телефонную трубку телефонисту и, подозрительно поглядев на него, спросил:
— Спал?
— Да где тут...
— То-то, — удовлетворенно хмыкнул Потапенко. Что это означало: то ли то, что смотри, не спи, то ли то, что у меня не поспишь. Потапенко, вылезая из-под брезента, приподнял край его и, забывшись, опустил чуть раньше, чем вылез сам. Вода, собравшаяся за ночь, струйкой побежала ему на плечи, на спину. Он уже было решил обругать телефониста, как тишину разорвала режущая дробь крупнокалиберного пулемета на противоположном берегу.
— Где? — прокричал Потапенко, отпихивая старшину от стереотрубы.
— Левое двадцать, — проговорил старшина.
— К проходу шли? — спросил Потапенко и, не дожидаясь ответа, крикнул: — Мишка, давай Назаряна!
Его вестовой, зло сдернув теперь никому не нужный брезент, облил холодной дождевой водой телефониста и, схватив телефонную трубку, не дожидаясь, пока телефонист суетливо начнет крутить на полевом телефонном аппарате черную эбонитовую ручку, стал выкрикивать сиплым простуженным голосом:
— Одиннадцатый, одиннадцатый!
А там, где проснулся крупнокалиберный пулемет, разгорался бой.
— Может, образуется, — проговорил старшина.
— Когда босой разуется! — и, не отрываясь от стереотрубы, заорал: — Ну скоро там? За смертью посылать!
— Одиннадцатый на проводе!
— Назарян! Слушай, левее двадцать, видишь?
— Да, — коротко ответил Назарян.
— Сможешь отсечь?
— Попробую.
— Попробуй, Назарянчик, милый, попробуй, — заканючил Потапенко. — Им сейчас подсобить надо, потом, глядишь, и поздно будет. Ты аккуратненько, по пулеметику, одним снарядом. Им-то и осталось чуток. К речке подойдут, тут и я вступлю. У меня человек на пупке сидит.
— Где сидит? — переспросил Назарян.
— На пупке, — повторил Потапенко, ничего не объясняя Назаряну.
122-миллиметровый гаубичный снаряд, разрезая волглый, напитанный влагой воздух, прошелестел над ними и, поднимая сытую, вскормленную войной землю, разорвался там, откуда бил крупнокалиберный пулемет.
— Ой, хорошо! Ой, хорошо! — запричитал Потапенко.
Второй снаряд разорвался чуть правее, и сразу же, в ответ ему, ожила вся та сторона, откуда шли разведчики. И справа, и слева от Потапенко забили пулеметы, разом прикончив предутреннюю фронтовую тишину, если можно было назвать тишиной то, что ни на минуту не затихало стрельбой с того самого часа, как началась война.
— Двадцатого — седьмой! — прокричал телефонист.
— Двадцатый слушает!
— Засекли? — спросил седьмой.
— Видать, нарвались, — ответил Потапенко.
— Делай свое дело.
С этой минуты 206‑й Краснознаменный стрелковый полк вступил в бой. Теперь взводу Потапенко отводилась локальная задача: встретить и вывести из-под огня разведчиков.
— Зеленая двойная! — прокричал старшина, первым увидевший ракету. И почти одновременно с ракетой забил «с пупка» станковый пулемет Фролова.
— Вышли! Вышли к реке! — Потапенко взял с края бруствера телефонную трубку и, срываясь на крик, стал объяснять Назаряну: — Назарян, милуша, ударь батареей
