не умела кривить душой, именно поэтому ей так тяжело приходилось среди многочисленной родни.
– Думаю, тетя Бекки, каждый из нас будет скучать по вам сильнее, чем вы думаете… намного сильнее, чем мы сами думаем. Вы похожи на… горчицу. Иногда кусаетесь, и в больших дозах вас действительно тяжело переносить…
– Как, например, сегодня, – перебила тетя Бекки со слабой усмешкой.
– Но вы придаете жизни вкус. Без вас она была бы слишком пресной. И вы кажетесь – не знаю, как это правильно сказать, – душой Дарков и Пенхаллоу. Когда вас не станет, мы уже не будем настоящим кланом. Каким-то образом вы всегда создавали для нас историю. Если бы сегодня был заурядный день, если бы мы пришли сюда и вы были бы милы с нами…
– И накормила бы вас…
– Мы бы забыли об этом дне, едва покинув ваш дом. В нем не было бы ничего достойного памяти. Но этот день будут вспоминать, о нем будут говорить. Когда девушки превратятся в старушек, они станут рассказывать об этом внукам, и благодаря этому вы проживете еще пятьдесят лет, тетя Бекки.
– Я всегда считала, что мир был бы ужасно скучным, если бы все были милыми и добрыми, – согласилась тетя Бекки. – Наверное, я просто устала, потому и жалею, что не похожа на Аннет. Она была самая милая, добрая и неинтересная из всех, кого я знала. Ни разу за всю жизнь дурного слова не сказала. И учти, я была гораздо красивее Аннет. Но Кросби любил ее. Странно, не правда ли, Джослин? Ты слышала, что я сегодня сказала. Было время, когда я отдала бы душу за то, чтобы Кросби полюбил меня, отдала бы что угодно, сделала бы что угодно, но только ни за что не стала бы такой, как Аннет. Даже ради Кросби я не стала бы такой, как она, пускай сейчас я по-детски жалею, что не была подобна ей. В конце концов, лучше жалить людей, чем вгонять их в тоску. Но…
Тетя Бекки замолчала и серьезно посмотрела на Джослин. Та оставалась на высоте и была очень миловидной. Вечерний свет, падавший сквозь окно за ее спиной, окружал очаровательную головку Джослин дрожащим нимбом цвета примул. Но ее глаза… тетя Бекки хотела разгадать их печальную тайну.
– Я задержала тебя не для того, чтобы рассказывать о собственных чувствах. Я скоро умру и не боюсь смерти. Не странно ли? Когда-то я ее так боялась. Но прежде чем умру, хотела бы кое о чем спросить тебя. Отдай мне должное, ведь я раньше никогда тебя об этом не спрашивала. Что произошло между тобой и Хью?
Джослин вздрогнула… покраснела… побледнела… и едва не вскочила со стула.
– Нет… сядь. Я не стану заставлять тебя, если не хочешь рассказывать. Дело не в любопытстве, Джослин. С меня его довольно. Я бы просто хотела узнать правду перед смертью. Помню вашу свадьбу. Никогда не видела такого счастливого жениха, как Хью. И ты тоже выглядела очень довольной, по крайней мере в самом начале. Помню, я подумала тогда, что вы созданы друг для друга. Именно такие люди должны жениться, иметь собственный дом, детей. И я бы очень хотела знать, почему все разрушилось.
Джослин еще несколько минут сидела молча. Как ни странно, но ее посетило странное желание обо всем рассказать тете Бекки. Она поймет – в этом Джослин не сомневалась. Десять лет она прожила, окруженная непониманием, неодобрением и подозрениями. Ей казалось, все это не имеет значения; что ее оберегает внутреннее пламя, озарявшее жизнь. Но сегодня она почему-то ощутила, что, возможно, заблуждалась. Душа ныла от какой-то застарелой раны. Она расскажет тете Бекки. Больше никто не узнает. Ее тайну тетя Бекки унесет с собой в могилу. Возможно, это поможет – исцелит ее. Наклонившись, она заговорила низким, напряженным голосом. Тетя Бекки неподвижно лежала и слушала, пока Джослин не закончила.
– Так вот в чем дело, – проговорила она, когда страстный рассказ подошел к концу. – О таком никто из нас не подумал бы. Мне даже в голову ничего подобного не приходило. Я считала, что это какая-то мелочь. Ведь часто причиной трагедии становятся мелкие, дурацкие глупости. Никто не знает, отчего сорок лет назад повесился Роджер Пенхаллоу, – никто, кроме меня. Он сделал это, потому что ему было восемнадцать, а отец его отшлепал. Ах, чего я только не знаю о нашем семействе! Все, что я говорила сегодня, известно каждому. Но я ни слова не сказала о множестве вещей, которые всем прочим даже во сне не приснятся. Но разве ты была не слишком жестока, Джослин?
– Как иначе я должна была поступить? – ответила Джослин. – Я не могла сделать по-другому.
– Полагаю, это все твоя испанская кровь. По крайней мере, мы обвиним в этом ее. Ее винят всегда, когда что-то происходит не так с вашей ветвью семьи Пенхаллоу. Например, Питер Пенхаллоу, так спешивший родиться на свет. Видимо, испанская кровь заставляет вас всех влюбляться так внезапно, пугающе неожиданно. Большинство потомков капитана Мартина или влюблялись с первого взгляда, или вообще никого не любили. Я думала, ты избежала этого проклятия… Хью так долго за тобой ухаживал. Ты когда-нибудь жалела о содеянном, Джослин?
– Нет… нет… нет! – воскликнула Джослин.
– Слишком много «нет», – сказала тетя Бекки.
– Это истинная правда, – проговорила Джослин. – Правда в том, что я никогда не жалела, что поступила именно так. Нельзя сожалеть, когда поступаешь как должно. Но я сожалею – не время от времени, а постоянно, – что мне пришлось так поступить. Я этого не хотела. Не хотела так ранить Хью. И мне бы хотелось жить в Лесной Паутине. Я и до сих пор этого хочу – вы не представляете, как сильно я хочу Лесную Паутину и ту прекрасную жизнь, которую намеревалась там вести. Отказаться от этого было ужасно. Но я не могла иначе, тетя Бекки, не могла.
– Что ж, благослови тебя Господь, дитя. Чем меньше об этом сказано, тем лучше. Сегодня ты, наверное, возненавидишь меня за то, что все мне рассказала. Тебе покажется, будто я обманом заставила тебя это сделать, разжалобив своей старостью.
– Нет, вы меня не обманывали. Я хотела вам рассказать. Не знаю почему, но мне и самой захотелось. И я рада, что вы не слишком вините меня, тетя Бекки.
– Я тебя вообще не виню. Будь я моложе, то даже решила бы, что ты права. Храни нас всех Господь, что за жизнь! Что только с человеком не происходит – и все без разбору, без
