испытание ужином. Над Джослин смеялись, потому что она не могла есть. Дядя Эразм сделал очередной непристойный жест, за что супруга в наказание ткнула его острым локтем. После ужина Хью повез жену домой. Вся молодежь, и среди них Фрэнк Дарк, остались в Бэй-Сильвер танцевать. Джослин ушла в одной накидке поверх платья невесты. Хью попросил, чтобы она отправилась с ним домой именно так.
По дороге в Лесную Паутину оба молчали. Хью каким-то образом почувствовал, что ей не до разговоров. Он был так счастлив, что и сам не хотел ничего не говорить. Слова могли все испортить. В Лесной Паутине он помог ей выйти из коляски и, взяв за руку – как холодна ее рука; она напугана, его маленькая возлюбленная, – повел по лужайке в дом. Переступив порог, он повернулся, намереваясь приветствовать ее небольшим стихотворением, которое сочинил по случаю. Хью обладал даром стихоплетства, то тут, то там всплывавшим в клане, иногда в самых неожиданных местах. Он много раз представлял себе, как ведет за собой невесту в шелках и белой вуали – но не с такими бледными губами и широко раскрытыми от ужаса глазами. Наконец Хью понял, что случилось нечто непоправимое. Это вовсе не милая дрожь и смущение счастливой невесты.
Они стояли в прихожей Лесной Паутины и смотрели друг на друга. В камине трепетал огонь – Хью собственноручно развел его перед уходом и приказал мальчику-слуге следить за ним; розовое пламя озаряло коридор и падало на его прелестную золотую невесту – больше ему не принадлежавшую.
– Джослин… дорогая… в чем дело?
Она обрела голос.
– Я не могу жить с тобой, Хью.
– Почему?
Она рассказала ему правду. Она любила Фрэнка Дарка и потому не могла быть женой другому мужчине. Теперь ее глаза больше не были ни голубыми, ни зелеными, ни серыми; они пылали, словно пламя.
То был ужасный час. В конце концов Хью открыл дверь и посмотрел на Джослин, побелев от гнева, будто привидение. И произнес только одно слово:
– Уходи.
Джослин ушла, сама будто призрак в мерцании шелка и тюля, в холодный сентябрьский лунный свет, серебривший холм Лесной Паутины. Пока она едва ли не бегом бежала домой в Бэй-Сильвер, ее охватило чувство какого-то дикого триумфа. Когда проходила мимо кладбища, погребенные там предки словно тянулись к ней, пытаясь удержать. Но не отец. Он спокойно лежал в своей могиле, спокойнее, чем когда-либо при жизни. В нем текла испанская кровь. Миссис Клиффорд Пенхаллоу могла бы многое об этом рассказать. Семья, да и она сама, знала, как нелегко было выносить причуды Клиффорда. Хотя, овдовев, поняла, что трудностей, от которых муж ее ограждал, оказалось намного больше.
Джослин не питала никаких иллюзий. По закону она жена Хью и не может выйти за другого. Мысли о разводе даже не приходили ей в голову. Но она была вольна хранить верность своей любви – той чудесной страсти, что так внезапно охватила ее душу и даровала ей крылья, и теперь она как будто не шла, а летела по дороге. Темное очарование вознесло ее над страхом и стыдом; ничто не могло коснуться ее, даже то, с чем ей придется столкнуться. И в таком восторженном настроении она вернулась в дом матери, распугав танцевавших гостей, которые тотчас разошлись по домам, словно между ними прошел призрак. Джослин, неся на своей опавшей фате холодную влагу осенней ночи, поднималась по лестнице, гадая, видел ли ее Фрэнк и что подумал. Но Фрэнка там не было. Через десять минут после того, как Хью увез молодую жену, пришла телеграмма для Фрэнка Дарка. В Саскачеване умирал Сайрус Дарк. Фрэнк тотчас ушел собирать свой едва распакованный саквояж и сел на ранний паром, таким образом, возможно, избежав хлыста, которым ему молча угрожал безумец из Лесной Паутины и которого, нужно признать, он вовсе не заслуживал.
Фрэнк Дарк вернулся на запад, так и не узнав, что в него влюбилась невеста его друга. Он вовсе этого не хотел, хотя считал ее чертовски симпатичной девушкой. Да еще и с деньгами. Хью всегда был везунчиком.
Глава 17
Джослин остановилась у ворот дома и с отвращением посмотрела на него. Дом старика Клиффорда Пенхаллоу был чопорным, старомодным и без украшений, но среди туристов, приезжавших на лето в Бэй-Сильвер, считался очень привлекательным и даже попал на открытку. Дом был построен на маленькой косе, вдававшейся в бухту. Скат крыши с одной стороны доходил почти до земли. Окна были высокие и узкие. Вокруг маленькая травянистая лужайка, за которой Рэйчел Пенхаллоу ухаживала каждый день. Справа молодые деревца – тополь, клен и три яблони за ровной каменной оградкой. Слева – аккуратная калитка, ведущая на аккуратный выгон – о, все такое аккуратное и безликое, – где росло несколько плакучих ив. Миссис Клиффорд держала там корову. Позади виднелась ровная голубая линия гавани, мелькали розовые мазки песчаных дюн, а над ними – подернутый дымкой закат.
На протяжении десяти лет этот дом был для Джослин просто местом, где она вела свою странную внутреннюю полужизнь-полумечту. Больше ей ничего не было нужно. Но сейчас она вдруг почувствовала к нему непонятное отвращение. Она никогда не любила его. Дом стоял в низине, а ей хотелось ветров и вида с холма. Заходить не хотелось. В окне гостиной Джослин видела свою мать и тетю Рэйчел. Они, как обычно, спорили. Точнее, препирались. Они не умели взять и искренне, как следует поссориться. Ни в той ни в другой не было испанской крови. Джослин знала, что ее ждет, если она войдет: начнут обсасывать весь прошедший день и каким-то образом выставят ее виноватой в том, что не получили чего хотели. Сейчас она бы этого не вытерпела, поэтому обогнула выгон, как будто шла к берегу, и, скрывшись из виду, пробралась через заросли шиповника к двери в кухню и поднялась в свою комнату. Со вздохом облегчения и усталости она опустилась на стул возле открытого окна.
Она вдруг почувствовала усталость, которой никогда прежде не ощущала. Неужели так ей придется жить вечно? Годами она не думала о будущем – у нее просто не было будущего, – не думала ни о чем, кроме странного настоящего, в котором ее тайная любовь горела, словно пламя на алтаре, которое она, как преданная жрица, должна поддерживать до скончания века. Но теперь она задумалась о будущем. О будущем, где она жила бок о бок с двумя пожилыми женщинами, вечно препирающимися, – вредной, скупой теткой и матерью,
