нему пришла уверенность (он не видел ее приближения: даже не заметил, как она оказалась рядом), что он подступает к концу своей жизни. Это убеждение заняло место так тихо, казалось таким обыденным, что профессор почти не думал о нем. Но однажды, когда он, готовясь к осеннему семестру, понял, что совершенно уверен – к этому времени его уже не будет в живых, он решил, что, пожалуй, стоит обратиться к врачу.
III
Семейный врач знал о Сент-Питере все. К тому же у врача было достаточно времени, так как на дворе стояло лето. Он назначил несколько утренних приемов и провел самые тщательные обследования. И в конце концов, разумеется, сообщил, что Сент-Питер абсолютно здоров.
– Что привело вас ко мне? Какой-нибудь дискомфорт или боль? – спросил врач.
– Ничего такого, – ответил Сент-Питер. – Я просто чувствую себя постоянно усталым.
Доктор Дадли пожал плечами:
– Я тоже! Спите хорошо?
– Почти чрезмерно много.
– Хорошо едите?
– В самом полном смысле слова. Я сам себе повар.
– Всегда гурман и никогда никаких проблем с пищеварением! – воскликнул врач. – Вот бы вы как-нибудь пригласили меня на ужин. У вас еще остался тот херес?
– Самая малость. Я его расходую не скупясь.
– Еще бы! – усмехнулся доктор. – Но почему вы решили, что с вами что-то не так? Упадок духа?
– Нет, просто упадок сил. Ничего не делаю и наслаждаюсь этим. Пришел к вам из чувства долга.
– Как насчет путешествия?
– Сама мысль пугает. Как я уже говорил, я ничего не делаю и наслаждаюсь этим.
– Тогда так и поступайте! Вы здоровы. Следуйте своим склонностям.
Сент-Питер ушел вполне удовлетворенный. Он не открыл доктору Дадли истинную причину, по которой просил медицинского обследования. О таких вещах не говорят. Ощущение, что он близок к завершению своей жизни, было инстинктивным, подобным тому, что испытываешь, когда просыпаешься в темноте и сразу знаешь, что близится утро; или когда идешь по незнакомой местности и вдруг понимаешь, что рядом море.
Письма из Франции получались каждую неделю. Лиллиан и Луи писали по очереди, так что с каждым быстроходным судном приходило новое письмо от него или от нее. Луи рассказывал, что, куда бы они ни шли, если выдался особенно удачный день, они покупают профессору подарок. Например, в Трувиле они купили несколько дюжин ярких резиновых каскеток, которые он любит надевать, когда плавает. В Экс-ле-Бен нашли в китайской лавке роскошный халат. Думая о своих близких, Сент-Питер был счастлив. Он радовался, что они там, а он здесь. Их щедрые письма, написанные вместо того, чтобы заниматься одним из тысячи возможных приятных дел, несомненно, заслуживали более одного прочтения. Он обычно брал их с собой к озеру, чтобы перечитать заново. Выходил из воды и ложился на песок с письмом в руке, но почему-то так и не отрывал глаз от сосен, выделяющихся, подобно аппликации, на синей воде, и зрелых желтых шишек, источающих смолу и теснящихся на остроконечных верхушках, словно рой золотых пчел. Как правило, он уносил письма домой непрочитанными.
Родные постоянно писали о планах на следующее лето, когда собирались взять его с собой. Следующим летом? Профессор сомневался… Иногда он думал, как хорошо было бы снова подъехать к собору Парижской Богоматери и увидеть, как он стоит «твердыней вечной» и волны хрупких поколений разбиваются у его подножия. Последний раз профессор видел Нотр-Дам еще до войны.
Но он решил, что если и поедет куда-то следующим летом, то в земли Броди, чтобы посмотреть, как восходящее солнце разливается по изваянным пикам и непроходимым горным перевалам, – окинуть взглядом бескрайние, суровые, нетронутые дали, милые американскому сердцу. Милые, вероятно, всякому сердцу – по крайней мере, влекущие всех. Иначе почему его прапрадед, прошагавший столько миль через Европу в Россию с Великой армией, в конце концов оказался в канадской глуши, чтобы забыть о горечи от поражения своего Императора?
IV
В университете начался осенний семестр, и теперь вместо прогулок к озеру профессор ходил на лекции. Видимо, он справлялся с работой: ассистенты не жаловались, и студенты вроде бы проявляли интерес к его предмету. Однако он обнаружил, что не хочет утруждать себя запоминанием имен нескольких сотен новых студентов. Дело того не стоило. Он чувствовал, что его отношения с ними будут недолги.
Макгрегоры вернулись из отпуска в Орегоне, и Скотта немало позабавило, что профессор так упорно держится за старый дом.
– Мне и в голову не приходило, доктор, что вы станете содержать два жилища, – сказал он. – Наши путешественники скоро вернутся, и вам придется решить, где вы будете жить.
– Я не могу покинуть свой кабинет. И точка, – ответил Сент-Питер.
– Ну и не покидайте! Черт возьми, у вас есть право на два дома, если вам того хочется.
Этот разговор состоялся на улице перед домом. Профессор устало поднялся наверх и лег на рундук – свое убежище от постоянно растущего утомления. Он и вправду не понимал, что делать с жильем. Он не мог заставить себя поверить, что когда-нибудь вернется жить в новый дом. Он там чужой. Он вспомнил несколько строк из стихотворения, перевода с древнескандинавского, читанные когда-то давно в одной из немногочисленных книг матери – малоформатном двухтомнике Лонгфелло издания Тикнора и Филдса в синем с золотом переплете, который всегда лежал на столике в гостиной:
Для тебя был построен дом,
Прежде чем ты родился;
Могила ждала тебя прежде,
Чем ты из утробы вышел.
Лежа на старой кушетке, он почти верил, что уже находится в этом вечном доме. Продавленные пружины напоминали бессмысленную мягкую обивку гроба изнутри. «Типично американский способ увильнуть от осознания серьезных фактов, – подумал профессор. – Какой смысл притворяться, будто можно смягчить этот последний жесткий покой?»
Он помнил время, когда одиночество смерти ужасало его, когда сама мысль о нем была невыносимой. Прежде ему казалось, что, если бы жена могла лежать рядом с ним в том же гробу, его тело осталось бы не полностью бесчувственным и то, что она рядом, послужило бы утешением. Но теперь профессор думал о вечном одиночестве с благодарностью – как об избавлении от всех обязательств, от любых усилий. В нем заключалась Истина.
Однажды утром, как раз когда Сент-Питер собирался идти на лекцию, почтальон вручил ему два конверта: один надписанный почерком Лиллиан, другой – Луи. Профессор сунул письма в карман. Их прикосновение тревожило. Письма были подозрительно тонкими – словно не содержали забавных новостей, но возвещали о внезапных решениях. Он зашагал по улице, вдыхая охлажденный озером утренний воздух и пытаясь преодолеть чувство нервозного страха.
Все утро два
