усмехнулась тетя Бекки, чьи уши в восемьдесят пять могли услышать, как растет трава.
Угрюмая и переполненная презрением, Нэн ушла, твердо решив на ком-нибудь отыграться за то, как с ней обошлась эта вредная старая тиранша. Возможно, в тот самый момент, когда в комнату вошла Гэй Пенхаллоу в желтом, будто сотканном из солнечного света, платье, Нэн вознамерилась пленить Ноэля Гибсона. Невыносимо, что именно Гэй стала свидетельницей ее смущения.
– Зеленоглазые девушки приносят беду, – сказал дядюшка Пиппин.
– Полагаю, она людоедка, – согласился Стэнтон Гранди.
Гэй Пенхаллоу, худенькая, похожая на цветок девушка, лишь в семейной Библии известная как Габриэль Александрина, пожала тете Бекки руку, но не наклонилась поцеловать ее, как того ожидала старуха.
– Так-так, в чем дело? – потребовала ответа тетя Бекки. – Целовалась с каким-то юнцом? Не хочешь утратить вкус его поцелуя, а?
Гэй ретировалась в угол и села. А ведь правда… Но откуда об этом узнала тетя Бекки? Ноэль поцеловал ее прошлым вечером – первый поцелуй Гэй за все ее восемнадцать лет – о, как посмеялась бы над этим Нэн! Великолепный мимолетный поцелуй под золотой июньской луной. Гэй казалось, что после этого она не сможет никого поцеловать, уж тем более ужасную старую тетю Бекки. Это было бы святотатством. Какое ей вообще дело до старого кувшина? Какое ей дело до чего-либо в целом прекрасном, огромном мире, кроме их с Ноэлем любви?
Казалось, с появлением Гэй что-то проникло вместе в ней в забитую народом комнату, нечто, напоминавшее мимолетный ветерок в жаркий день, нечто неописуемо сладкое и неуловимое, как аромат лесного цветка, нечто, говорившее о юности, любви и надежде. Все почувствовали себя необъяснимо счастливее, благосклоннее, смелее. Лицо Стэнтона Гранди с выдающейся челюстью казалось менее угрюмым, а дядюшка Пиппин вдруг решил, что Гранди, в конце-то концов, женился на женщине из Дарков, а потому имел право здесь находиться. Миллер Дарк подумал, что на следующей неделе все-таки возьмется за написание истории… Маргарет посетило вдохновение, в голове стали складываться строчки нового стихотворения… Пенни Дарк подумал, что ему всего-то пятьдесят два… Уильям И. забыл, что лысеет… Кертис Дарк, имевший репутацию придирчивого мужа, подумал, что новая шляпка очень идет жене и он непременно скажет ей об этом по пути домой.
Даже тетя Бекки как-то смягчилась, и хотя у нее еще имелись патроны и она не хотела бы упустить возможности выстрелить, позволила оставшимся гостям занять места без оскорблений и намеков, ну разве что спросила старика кузена Скилли Пенхаллоу, как поживает его брат Ангус. Все присутствующие рассмеялись, а кузен Скилли добродушно улыбнулся. Тетя Бекки не могла вывести его из равновесия. Он знал, что весь клан цитирует его забавные оговорки, а та фразочка про его брата Ангуса, который мертв уже тридцать лет, непременно всех веселила. Тем далеким ветреным утром, после того как плотину Ангуса Пенхаллоу снесло мартовским наводнением, взволнованного Скилли навестил священник и был встречен следующими словами: «Сегодня мы все расстроены, мистер Макферсон… будьте любезны нас простить… мой чертов брат Ангус смылся прошлой ночью».
– Что ж, полагаю, все наконец собрались, – сказала тетя Бекки. – По крайней мере, те, кого я ждала, и кое-кто из тех, кого не ждала. Не вижу Питера Пенхаллоу и Лунного Человека, но, думаю, от них никто не ждет здравомыслия.
– Питер здесь, – заявила его сестра, Нэнси Дарк. – Он снаружи, на веранде. Вы же знаете, Питер ненавидит битком набитые комнаты. Он привык к… к…
– Огромным пространствам мира Божьего, – не без иронии пробормотала тетя Бекки.
– Да, именно… это я и имела в виду… это я и хотела сказать. Питер так же, как и все мы, беспокоится о вас, дорогая тетушка.
– Да уж, наверное… Что бы это ни значило. Или дело в кувшине.
– Нет, Питера кувшин нисколько не интересует, – сказала Нэнси Дарк, радуясь, что хотя бы в этом вопросе имеет твердую почву под ногами и не кривит душой.
– Лунный Человек тоже здесь, – вставил Уильям И. – Я его вижу, он сидит на крыльце веранды. Пропадал где-то несколько недель, а сегодня – тут как тут. Удивительно, откуда он всегда все узнает.
– Он вернулся вчера вечером. Я слышал, как он всю прошлую ночь выл на луну у себя в хижине, – прогремел Утопленник Джон. – Его бы под замок посадить. Позорит всю семью, болтаясь по острову с непокрытой головой, в лохмотьях, как будто в целом мире некому о нем позаботиться. И плевать мне, что он недостаточно безумен, чтобы упечь его в лечебницу. Его надо как-то усмирить.
Тетя Бекки перешла в наступление:
– Как и большинство из вас. Оставьте Освальда Дарка в покое. Он вполне счастлив, по крайней мере в лунные ночи, а кто из нас может этим похвастаться? Если мы бываем счастливы час-другой, это самое большее, что боги могут сделать для нас. Освальду повезло. Амбросина, вот ключ от моего кованого сундука. Поднимись на чердак и принеси кувшин Гарриет Дарк.
Глава 3
Пока Амбросина Винкворт ходит за кувшином, а собравшиеся затихли в предвкушении скорой волнительной развязки, давайте познакомимся с ними поближе, взглянув на них не только глазами тети Бекки, но и своими собственными, особенно приглядимся к тем, чья жизнь определенно изменится благодаря кувшину. Здесь собрались самые разные люди, и у каждого имелись тайны, как семейные, так и личные. О публичной жизни каждого было известно почти все, а о мыслях и чувствах – ничего, и те были скрыты даже от долговязой, худосочной Мерси Пенхаллоу, чью долговязость и худосочность приписывали хроническому любопытству, не дававшему ей отдыха ни днем ни ночью. Большинство присутствующих казались скучными, спокойными людьми, каковыми на самом деле и являлись, но некоторые пережили шокирующие приключения. Одни были очень красивыми; другие – очень веселыми; кто-то был хитер, кто-то отличался злобным нравом, одни были счастливые, другие нет; одни нравились всем, другие – никому; кто-то достиг всего, на что мог надеяться в жизни, а кто-то все еще искал приключений и лелеял тайные, не исполнившиеся еще мечты.
Взять, к примеру, Маргарет Пенхаллоу – мечтательную поэтессу Маргарет Пенхаллоу, которая была семейной портнихой и жила со своим братом Дензилом Пенхаллоу в Бэй-Сильвер. Вечно заваленная работой, униженная и всеми помыкаемая. Всю жизнь она шила красивую одежду другим и никогда себе. Однако она, как художник, гордилась своей работой, и что-то в ее оголодавшей душе внезапно расцветало, стоило ей увидеть миловидную девушку, воздушной походкой входившую в церковь в пошитом ею платье. Она приложила руку к созданию этой красоты. Стройное, прелестное видение отчасти
