было обязано своей прелестью
ей, «старушке Маргарет Пенхаллоу».
Маргарет любила красоту, коей в ее жизни было так мало. Сама она красотой не отличалась, не считая разве что огромных, удивительно лучистых глаз и изящных рук, красивых, как на старинном портрете. Однако она обладала определенной привлекательностью, никак не связанной с юностью и потому не покинувшей ее с течением времени. Глядя на нее, Стэнтон Гранди думал, что из всех собравшихся в комнате дам ее возраста Маргарет более всех походила на леди, и, если бы он пребывал в поисках второй жены – но он, слава богу, не пребывал, – то непременно выбрал бы ее.
Знай Маргарет, какие мысли гуляют в его голове, она бы не на шутку разволновалась. По правде говоря, она предпочла бы умереть самой страшной из возможных смертей, но только не признаться в том, что она страстно мечтала выйти замуж. Если ты замужем, ты личность. Если нет, ты никто. По крайней мере, в клане Дарков – Пенхаллоу.
Ей хотелось иметь собственное уютное гнездышко; хотелось усыновить ребенка. Она прекрасно представляла себе, какого именно ребенка ей хочется: малыша с золотистыми волосами и большими голубыми глазами, с ямочками, и складочками, и очаровательными пухлыми коленками. И его сладкие, сонные поцелуи. Маргарет таяла при мысли о нем. Маргарет никогда не любила свору юных демонят, которых Дензил величал своей семьей. Дерзкая, невоспитанная молодежь насмехалась над ней. Всю свою любовь она дарила воображаемому ребенку и воображаемому дому, хотя последний, в отличие от младенца, все-таки существовал на самом деле. И все же обзавестись им она никогда не надеялась, а вот если бы вышла замуж, то могла бы взять на воспитание ребенка.
А еще Маргарет очень хотела получить кувшин Дарков. Она хотела этого в память о той далекой, незнакомой Гарриет Дарк, к которой всегда испытывала странные чувства – смесь жалости и зависти. Гарриет Дарк познала любовь; кувшин был тому видимым, непреложным доказательством, пережившим ту любовь на сотню лет. Ну и что с того, что ее возлюбленный утонул! У нее хотя бы был возлюбленный.
Кроме того, кувшин придал бы Маргарет определенной значимости. Она никогда ни для кого не имела значения, будучи лишь «старушкой Маргарет Пенхаллоу», за плечами которой тянулись пятьдесят унылых, полных унижений лет, а впереди ждала не менее унылая, полная унижений старость. Почему бы ей не получить кувшин? Она – настоящая племянница. Конечно, Пенхаллоу, но ведь ее мать была из Дарков. Тетя Бекки ее, разумеется, не любила, но кого вообще любит тетя Бекки? Маргарет чувствовала, что должна получить кувшин, что он по праву принадлежит ей. На мгновение она возненавидела всех остальных претендентов. Она знала, что, будь у нее кувшин, она могла бы заставить миссис Дензил отдать ей комнату в личное пользование в обмен на право выставить кувшин на каминной полке в гостиной. Собственная комната! Божественно. Ей нечего надеяться на маленький домик мечты или голубоглазого златокудрого младенца, но ведь она могла бы иметь собственную комнату, куда не войдут Глэдис Пенхаллоу и ее визгливые подружки – девицы, полагавшие, что нет смысла в ухажере, если не можешь всему миру растрезвонить, кто он, чем занимается и что говорит, девицы, заставлявшие ее чувствовать себя старой, глупой и неряшливой. Маргарет со вздохом посмотрела на большой букет лиловых и желтых ирисов. Миссис Уильям И. принесла их тете Бекки, хотя старушка никогда не любила цветов. И пускай их нежная, экзотическая красота не тронула душу тети Бекки, Маргарет любовалась ими. Глядя на цветы, она чувствовала себя счастливой. В саду ее воображаемого дома повсюду цвели лиловые ирисы.
Глава 4
Гэй Пенхаллоу сидела рядом с Маргарет и совсем не думала о кувшине. Он ей был не нужен, хотя мама, похоже, совсем на нем помешалась. В ее крови бушевала весна, и Гэй растворялась в сладких воспоминаниях о поцелуе Ноэля и не менее сладком ожидании минуты, когда сможет прочитать его письмо, которое по пути забрала с почты. Слыша, как оно похрустывает под платьем, девушка ощущала то же радостное возбуждение, какое охватило ее, когда старая миссис Конрой подала ей конверт с его чудесным письмом, кощунственно зажатым между почтовым каталогом и рекламой шляпок. Она и не мечтала получить от него весточку, ведь они виделись с Ноэлем – и целовались – только прошлым вечером. Спрятанное под платьем, письмо ласкало ее атласную белую кожу, и Гэй думала лишь о том, когда же наконец закончится этот дурацкий стариковский прием. Тогда она где-нибудь уединится и прочтет письмо Ноэля. Сколько сейчас времени? Гэй посмотрела на старинные напольные часы тети Бекки, торжественно отсчитывавшие дни и часы четырех забытых поколений и все так же неутомимо отсчитывающие время пятого. Три часа! В половине четвертого она должна подумать о Ноэле. Они договорились думать друг о друге каждый день ровно в половине четвертого. Какой милый, очаровательный, глупый уговор – разве она не думает о Ноэле постоянно? А теперь она могла думать и о его поцелуе, который, казалось, любой мог разглядеть на ее губах. Она думала о нем всю ночь и впервые в жизни не спала от радости. О, как она счастлива! Так счастлива, что ей стали милы все собравшиеся родственники, даже те, кто никогда ей не нравился. Напыщенный старик Уильям И., слишком много о себе воображавший… Худосочная любопытная сплетница Мерси Пенхаллоу… Трагичная Вирджиния Пенхаллоу, принимавшая томные позы… Утопленник Джон, доведший двух жен до смерти постоянными скандалами… Стэнтон Гранди, кремировавший бедную кузину Робину и глядевший на всех так, словно они его втайне забавляли… Кому же понравится человек, втайне над всеми посмеивающийся? Щеголеватый Пенни Дарк, считавший себя остроумным, потому что называл яйца куриными ягодами… Дядюшка Пиппин, вечно жующий что-то старческими челюстями… И прежде всего сама тетя Бекки, бедняжка… Скоро тетя Бекки умрет, и никому ее не жаль. На глаза Гэй навернулись слезы, оттого что и ей не было жаль тетю Бекки. А ведь когда-то ее любили, за ней ухаживали, ее целовали, каким бы глупым и невероятным это теперь ни казалось. Гэй с любопытством смотрела на одинокую старую каргу, бывшую когда-то молодой красивой матерью маленьких детей. Могло ли это старое, морщинистое лицо быть подобным цветку? Неужели и она, Гэй, когда-нибудь станет выглядеть так же? Нет, конечно нет. Та, кого любит Ноэль, не может постареть и утратить красоту.
Она видела свое отражение в овальном зеркале, висевшем на стене над головой Стэнтона Гранди, и оно ей нравилось. Кожа оттенка чайной
