исключено. Убьют, младшой — воскресим. Раз приказано отправить живым — воскресим.
— Разговорчики! — перебил Казаков. — Вечеринка закончилась. Теперь о деле… Летать будешь, Иволгин. Но пока не обкатаешься тут, назначаю к тебе наставником лейтенанта Васюкова. Он у нас в эскадрилье мастер по части обкатки новичков.
— Понятно, товарищ капитан. — Теперь уже Иволгин взял официальный тон. — Это понятно. Но я все же вас прошу. Хотя бы на неделю, с поправкой на циклон, продлить командировку.
— Не уговаривай! На мне штаны, не юбка. Не уговаривай.
— Слушаюсь! — Понижая голос, Иволгин посмотрел на Казакова с прищуром: — Только ведь поговорка сия, Матвеич, тюринская. У нас ею давно, представь, не пользуются.
— А у нас… — Не договорив, капитан опять положил руку на плечо Иволгина: — Хочешь встретиться с Тюриным? Сосед справа. Полком командует.
— Ну да? — дернулся Иволгин. — Надо бы встретиться. Надо бы! — Взгляд его посветлел, но без особой радости.
Отметив это, Казаков с неохотой добавил:
— Его полк и сам Тюрин недавно получили «Кутузова». Воюет — не угонишься. А в остальном — тот же…
— Яко зверь, — бросил хмуро Васюков. Поднялся и, в чем был, улегся на кровать. — Яко зверь, заявляют летчики вашего Тюрина. И на земле, и в воздухе.
В палатку по-прежнему монотонно барабанил дождь. Ступая на цыпочках, вошла официантка, убрала со стола и унесла чайник. Васюков задремал. Накинув на плечи плащ, Казаков бросил другой Иволгину и повел его знакомиться с личным составом. Уже под вечер он, выбираясь из сада, остановился возле самолета, поверх чехлов еще прикрытого кроной старой яблони с оранжево светящимися яблоками на ветках.
— Машина Васюкова, — сказал Казаков, задирая чехол.
Иволгин насчитал на фюзеляже тридцать две звезды, нарисованные яркой краской. И, вспомнив здесь о том, что он встретил Васюкова у бомберов как равного, даже строил на его счет всякие несуразные догадки, с виноватой ужимкой провел ладонью по звездам, смахнул с них холодную испарину и, поворачиваясь мокрым от дождя лицом к Казакову, тихо спросил:
— Дважды Герой?
— Мог быть уже дважды. — Ничего не объясняя, Казаков медленно пошагал дальше, к другому самолету.
— А это твой, Анатолий Павлович. Твой красавчик. Завтра принимай. И теперь держись Васюкова. Будет порядок. — Увидев на плече Иволгина желтый лист, Казаков снял его, с улыбкой повертел в пальцах. — Маршальский погон. Похож, да? Маршалом не знаю, а генералом, Толя, ты непременно будешь. Пока же держись Васюкова. Васюков с первого дня войны в боях.
С деревьев под напором чистых дождевых струй то и дело опадали желтые, но еще крепкие листья. Низкое серое небо пузырилось, словно опара растекалась по саду. Тягучий шум дождя почему-то напомнил Иволгину шелест весенней травы в голодной степи и голоса оставленных им там друзей.
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
В дождях прошла почти вся последняя неделя августа. Обычно на рассвете с гор натягивало густую бродячую облачность. Потом до вечера хлестал теплый дождик. Ночью облака рассеивались. А утром все начиналось сызнова. Иволгин нервничал. Лицо его заострилось. До линии фронта десять минут лету, а он ее, ту линию, еще и не видел. Подумать стыдно. За неделю сделать всего лишь один полет с лейтенантом! Да и тот в тылу, почти на «бреющем» — погода не позволила подняться выше.
Просыпаясь утром, Иволгин сразу начинал искать наставника:
— Где Васюков? — спрашивал он, тормоша механиков, соскабливавших ржавчину с открытых деталей самолетов.
Чаще всего Иволгин находил наставника в саду, где тот хирургической ножовкой, добытой каким-то образом в медчасти, обрезал с деревьев сухие ветки.
— Нет счастья, нет! — жаловался Иволгин. — Ух, как дожди зарядили не вовремя. Нет счастья!
— Терпи, младшой, — отвечал Васюков. — Терпи.
В этот день, как и прежде, готовые к бою ЯК-третьи — перехватчики — стояли моторами в поле, на границе старого молдаванского сада. Полчаса назад перестал хлюпать дождь. Лейтенант Васюков снял сапоги, ремень, расстегнул ворот гимнастерки, уселся на крыло самолета и, перемалывая зубами крепкое яблоко, подобранное им в саду, как мальчишка, болтал ногами. Портянки, с расплывшимися по ним темными пятнами, Васюков повесил на лопасть винта, предварительно провернув ее. А сапоги положил рядом с собой, голенищами в сад. Оттуда тянуло ветерком, пахнувшим закисшей вишневкой.
Тишину на стоянке нарушал лишь стук капель о крылья истребителей. Васюков неторопливо, с шуточками отвечал на вопросы стажера.
— Главное тут у нас, младшой, это вовремя вытурить из головы мысли, что и тебя могут сшибить. Вместо этой дряни вбей себе в башку побольше злости. И жми рыжего! Жми, как учили. Как сам учил. В авиации везде одинаково. Тут у нас разве что нервам щекотней. По ученому — психологический фактор острей. Ну, а по-нашему — мондраже. — Васюков подмигнул с улыбкой. — Понятно?
«Профессор», — подумал Иволгин, кивая.
Доев яблоко, Васюков сердцевину забросил в сад, вытер широкой ладонью губы и перестал болтать ногами.
— Вот так, младшой… У тебя должно получиться. Должно! — повторил он, сильнее обычного нажав на последнюю букву, точно здесь вкладывал в «о» всю суть своей далеко уносящейся мысли…
— Я говорю «должно» потому, младшой, что не все ваши питомцы, попадая к нам, прижимают рыжего, как того бы хотелось. Хотелось бы и вам, и нам, и моей матушке. Не все. Был у нас один орел, вами выпущенный. Тот дважды на неделе парашют распускал.
Поняв, куда Васюков клонит, Иволгин с неловкостью вставил:
— Пуля — дура. За ней не уследишь. Притом, вы ведь сами сказали: у вас тут психологический фактор острей.
— Если бы от пули падали, — грустно подхватил Васюков, — было бы простительно. Она да, дура. А то ведь бывает и просто так. Не поймешь, отчего скапутился. Скорее всего из-за грубейшей ошибки в технике пилотирования. А заглянешь в вашу препроводиловку — все на месте. Техника пилотирования — «отлично», взлет — «отлично», посадка — «отлично». Все отлично! А хлопец скапутился в первом же бою.
— В чем же наша вина?
— А в том, думается, — продолжал Васюков, обшаривая сонными глазами перед собой пространство, — в том, что, видимо, в школе курсанта прикармливают поблажками. Затаскивают повыше, так сказать, подальше от ЧП. И водят на длинном поводу курса летной подготовки. А на фронте немец задает курс. И он разный у него бывает. Случается такое, в воздухе закрутит — ни в какой норматив не втиснешь. И еще. У вас там в моде орлиная охота. Увидел с высоты — пикнул, стрельнул… Так атакуют орлы. Им позволительно. Какая птаха или животина отважится перечить орлу? Никакая. Попалась — ну и ладно. Чего зря брыкаться. А в нашем
