орден Красного Знамени. Орден он пока прятал и, когда шум в рядах улегся, вновь заговорил, но несколько строже и торжественнее.
— Где Иволгин? Наслышан я о нем много, а видеть не доводилось… Ну не карьерист ли! — снова обратился генерал к Анохину, когда Иволгин, багровый от смущения, вытянулся перед ним. — Уже над врагом победу отпраздновали, а он все младшой. — И с той же суровой торжественностью на лице похлопал Иволгина: — Были бы крепкие плечи — звездочки будут. Я рад, что могу вам вручить, — генерал начал прикалывать Иволгину орден. — Давно вас разыскивает. Поздравляю, товарищ лейтенант!
Иволгин взял под козырек.
— Служу Советскому Союзу!
— Хорошо служите! — сказал генерал и снова обратился к Анохину: — Сегодня же представьте мне на подпись аттестацию на присвоение летчику Иволгину очередного воинского звания. Победителей не судят.
После совещания Анохин подошел к Иволгину и негромко спросил:
— Брагина вам пишет?
— Поздравила с праздником, товарищ полковник. Она сейчас работает в госпитале инвалидов войны на Иссык-Куле. — Иволгину страшно хотелось спросить: «А вам пишет?» Но то ли у него не хватило на это смелости, то ли еще почему, только Иволгин после короткой паузы вдруг живо произнес: — Вам дать ее адрес, товарищ полковник?
Анохин не ответил, будто и не слышал, сделал большой шаг в сторону.
— Будете отвечать Наталье Валентиновне, передавайте привет от меня.
Ровно десять суток, считая восемь в дороге, не виделся Кухарь с однополчанами. Подъезжая к станции в голодной степи, Кухарь еще задолго до остановки поезда вышел в тамбур и прислонился лбом к дверному стеклу все с той же, не покидавшей его от самого дома, мыслью: зачем отозвали из отпуска? Зачем он, простой сержант, срочно понадобился комэске?
Показалась глиняная с плоской крышей мазанка начальника станции. За ней в тупике разъезда просматривались платформы с бревнами, досками, кирпичом и еще чем-то в бумажных мешках.
«Должно, в мешках цемент, — подумал Кухарь. — Никак нам строиться. Может, затем меня и вызвали?»
Возле платформ мелькали курсанты. Выйдя из вагона, Кухарь помчался к ним. Но раньше встретил Зорку. Старшина руководил разгрузкой. Лениво покрикивал на нерасторопных ребят и без присущей ему армейской живинки ответил на приветствие Кухаря:
— Примчались. Ну идите в гарнизон. Там вас ждут. А может, уже и нет. А если еще ждут, все положенное сдайте дежурному. Мне некогда.
Кухарь вытаращился на него.
— А кто ждет и зачем?
— Да тут, — Зорка подавленно махнул рукой, — была у нас инспекторская поверка. А после нее все пошло прахом. Переезжать никуда не станем. Будем вот строиться, — он кивнул на горы строительных материалов, сложенных у насыпи. — Товарища майора Старчакова от нас забрали. Ну, это ладно: на повышение. Давно пора. А вот непонятно: самолетов добавляют, а летчиков, на ком всю войну держались, отнимают. Добрую половину куда-то отсылают. Одни говорят — в спецкомандировку, другие — на какие-то там ракеты переучиваться. Вашего Иволгина то же самое. Ну и вашего брата, механиков, отнимают не меньше. Ладно. И это понять можно. А вот что для нас Синеморск теперь тю-тю… Тут я не согласен. Мне теперь одна радость, — вздохнул Зорка, — война кончилась… Ну, вы идите, товарищ сержант Кухарь. А то знаю, вам уже товарищ майор Парамонов замену подбирает…
Над долиной висело палящее солнце. Пробежав с километр, Кухарь остановился. Пустым вещмешком обтер лицо и пошагал скорым шагом.
Было время перерыва между сменами. Самолеты не летали. Увидев па стоянке много молодых пилотов из вчерашних курсантов, Кухарь не пожелал туда сворачивать, сразу направился в штаб, представляться комэске.
Парамонова в штабе не оказалось. Зато Кухарь здесь встретился с теми, с кем ему предстояло вскоре покинуть долину Копсан. Отбывающие в командировку получали документы у адъютанта эскадрильи.
— Здравия желаю! — входя, весело подал голос Кухарь.
Неуслышанный товарищами, занятыми разговорами, незамеченный ими сразу в папиросном дыму, Кухарь с порога рванулся к адъютанту узнать, есть ли он в списке отъезжающих, и возле стола налетел на Иволгина.
— Привет, Володя! — обрадовался тот. — Вовремя ты! Как дома? Успел хоть с матерью словом обменяться?
— Успел, командир. Обо всем доложу вам потом, — Кухарь нетерпеливо переступил с ноги на ногу и повел вокруг возбужденными глазами. — Куда снаряжаемся?
— Куда повезут, как говорила Брагина.
— А точнее можно знать?
— Если, например, в Африку, не поедешь?
— Это почему же, командир? Не думаю, что в Африке жарчее. Нет, серьезно, куда?
— Вопросы потом, — ответил Иволгин, догоняя Шмакова. — Вначале получи документы. Вовремя ты. Молодец!
Офицерам и сержантам, всем, отъезжающим в командировку, выдали требования на проезд в купированном вагоне. Уже по этому чувствовалось: дело их ждет необычное.
Поезд отходил вечером. На перроне, возле Военного буфета, собралась большая толпа провожающих. Но в центре внимания были не отъезжающие, как ни странно, а Борщева. И казалось, что это ее вышли провожать всей эскадрильей.
Она была в платье, сшитом из какого-то очень тонкого и дорогого, еще довоенного материала, в светлых туфлях на высоком каблуке, с клипсами из янтаря. На руке блестело золотое кольцо, подаренное Костей Борщевым в день свадьбы.
Такой нарядной и вообще в платье многие впервые видели Полину Борщеву. Но и ветераны Синеморской школы, знавшие ее давно, даже Иволгин, видевший ее в свадебном платье, — все мужчины смотрели на Полину с восторженным изумлением.
— Это я вырядилась для Шмакова, — засмеялась Полина всем своим мягко закругленным лицом и все-таки грубоватым от слишком уж крепкого загара. — Шмаков меня женщиной не считал. Вот для него и старалась. А то уедет и будет думать: кто же был у меня командир звена все-таки, мужик или баба?
Но это были только слова. Все знали: Борщева извлекла на свет довоенные наряды, готовясь встретить мужа. Костя Борщев прислал ей телеграмму: «Загораю Берлине. Скоро буду. Продержись без меня еще несколько недель».
После первого удара станционного колокола к Борщевой чинно подошли прощаться Шмаков и Иволгин.
Целуя их, она весело приговаривала:
— Ни пуха ни пера, мальчики. Ни пуха ни пера! На земле еще, возможно, и встретимся, а в воздухе вряд ли. Не поминайте лихом!
И вдруг Борщева всхлипнула, закрыла лицо руками.
— Полина, чо? — испуганно залепетал у ее ног Борщенок. — Чо ты, Полина, чо?
Открыв лицо, она ответила сыну с улыбкой сквозь слезы:
— Чо, чо!.. Поживешь с мое вот с такими мальчиками, тогда узнаешь, чо…
Эпилог
Мало кто уже называет долину Копсан долиной Смерти. Сейчас скорее скажут: «Там… На ракетодроме. В долине реактивщиков». И мало кто уже назовет вам день, когда над долиной появился первый
