самолет и когда в ее сухую землю положили первый камень, под фундамент капитального городка авиаторов. И не каждый, даже из ветеранов бывшей Особой эскадрильи, теперь полка, вам сейчас скажет, по чьей инициативе останки летчиков, захороненных в голодной степи, тогда действительно голодной, свели под одним памятником. Слишком много лет утекло с той поры.
На братской могиле стоит самолет-истребитель рождения сорок первого — ЯК-первый с надписью на борту: «Умираю, но не сдаюсь».
На пьедестале — имена инструкторов и курсантов, погибших при исполнении воинского долга. Есть и имя капитана Романова. Хотя Романов, как известно, сгорел в воздухе и прах его рассеялся по левобережью Южного Буга.
О том, что и когда было в долине, вам может рассказать со всеми подробностями, пожалуй, лишь жена командира полка Фаина Андреевна Парамонова. Она заведует клубом и, если верить слухам, пишет историю части. Недавно Фаина Андреевна напала на след Иволгина, правда, давний.
В пятьдесят пятом, в день празднования десятилетия Победы над фашистской Германией, Иволгина видели в полку истребителей-перехватчиков дальневосточников. Жил он там метрах в пятистах от океана, в дощатом домике, где занимал довольно просторную светлую комнату.
В мае океан, освобождаясь от ледяного мусора, свирепствовал. В домах дребезжали стекла, когда волны грохались о скалистый сруб, которым заканчивалась взлетно-посадочная дорожка. Холодный штормовой ветер подхватывал морскую пыль и раскидывал по аэродрому. Такую же ледяную пыльцу вытряхивали облака в ночь с восьмого на девятое мая, когда Иволгин сменился с дежурства, сдав его Шмакову. Черные, хвостатые облака стремительно проносились почти над самыми крышами домов гарнизона.
Получив третью готовность, Шмаков с летчиками своего звена загерметизировались в дежурке и забивали «козла».
Шмаков успевал и со страстью шлепнуть по столу домино, и, прислушиваясь к шорохам в динамике, поглядеть в окно, и еще между всем этим гнусаво пропеть:
В такую шальну-у-ю погоду
Нельзя доверяться волнам…
Иволгину не хотелось домой. Он, пережидая со своими летчиками, когда завируха немного стихнет, дремал в углу, натянув на глаза сетчатый шлемофон.
С этим «в таку-у-ю шальну-у-ю погоду» Шмаков, получив по радио приказ перехватить воздушного нарушителя, выскочил на улицу.
Взлетел он один. Звеном взлетать или хотя бы парой было рискованно, да и не было в том острой необходимости.
За облака Шмаков вышел только на высоте одиннадцать тысяч метров и там при луне увидел нарушителя границы, но много выше себя. Шмакову пришлось сбросить подвесные баки. Иначе бы он скоро не достал врага…
На рассвете в полк прибыл генерал Анохин.
Неизвестно, о чем он разговаривал с командиром полка в его кабинете. Но после, знакомясь с гарнизоном, Анохин, щуря левый глаз, ко всему придирчиво присматривался.
Войдя в столовую, где в то время летчики завтракали, Анохин посмотрел вокруг, прошелся между столами. Внешне он ничуть не изменился. Все такой же стройный, пышущий здоровьем. Анохин рассматривал летчиков. И вдруг задержался взглядом на майоре, который завтракал в дальнем углу, медленно двигая челюстями, словно у него болели зубы. Лицо майора показалось Анохину знакомым. И не столько лицо, сколько шрам на лбу.
— Товарищ Иволгин? — подойдя, спросил Анохин с радостным удивлением.
— Он самый, товарищ генерал. — Иволгин не спеша положил вилку и поднялся.
— Садитесь, Иволгин, садитесь. Мы поговорим позже, — и Анохин направился к выходу.
Для Иволгина эта встреча не явилась большой неожиданностью. Он слыхал от друзей, кто прибыл в полк сегодня на рассвете выяснять обстоятельства происшествия. И не удивился, что Анохин уже генерал и недавно переведен к ним.
Поговорить им было о чем. Теперь же, когда генерал ему сказал: «Мы поговорим позже», Иволгин, не зная, где еще и как тот намерен с ним увидеться, решил после завтрака идти домой. Там Анохин его всегда найдет, если только пожелает.
После разрыва с Брагиной Иволгин не торопился заводить семью. Комната у него была на двоих со Шмаковым…
Придя домой, Иволгин сбросил форменную тужурку, стянул душивший его галстук, прилег на постель поверх одеяла. Потом достал из-под кровати портативный магнитофон, пристроил на груди и включил.
Сначала пленка разматывалась вхолостую с едва уловимым шипением. Затем послышался хрипловато-воркующий, но достаточно четкий голос Шмакова:
«Я — «Береза»! Огрызается, гад. Может запросто испортить праздник». Здесь вклинился другой голос, высокий и властный: «Береза»! Действуйте по инструкции. Как поняли, «Береза»?»
«Понял вас. Отлично понял!» — пленка опять несколько секунд раскручивалась вхолостую. И опять Шмаков: «Уходит вертикально в сторону от Луны. Спекся! Достал на тринадцати тысячах. Пришлось сбросить подвесные баки». Снова тишина, и потом уже летчик кричал в эфир так отчетливо, будто где-то совсем рядом: «Я — Шмаков. Иду к вам по маяку. Горючка кончилась. Тяну на самолюбии. Я — Шмаков. Мишка Шмаков. Передайте Иволге, пусть с шампанским встречает…»
Перебивая его, зазвучал другой, высокий и властный голос:
«Катапультируйтесь, «Береза». Как поняли? Катапультируйтесь!!»
«Я — «Береза». Вас не понял. Не понял», — живо, с притворным огорчением, вызвавшим на плотно сомкнутых губах Иволгина скорбную усмешку, в последний раз оттарабанил Мишка Шмаков.
Эту речь друга Иволгин скопировал с магнитофонной ленты руководителя полетов. И уже который раз, испытывая нужду поговорить с Мишкой или хотя бы услышать его голос, включал магнитофон…
Перемотав пленку, Иволгин закрыл глаза и снова включил. Но здесь в дверь постучались. Вошел Анохин.
Соскользнув с кровати, оставив в спешке магнитофон включенным, Иволгин потянулся к вешалке за тужуркой.
— Можно не по форме, — разрешил Анохин, усаживаясь за стол, загроможденный книжными стопками.
В это время начался сеанс шмаковской заоблачной речи:
«Я — «Береза»! Огрызается, гад…»
Иволгин рванулся к магнитофону, но гость остановил его. Ему была уже знакома эта заоблачная речь.
— Пусть говорит… Почему Шмаков не выпрыгнул, не катапультировался, Иволгин?
— А вы бы?.. — горячо, с обидой подхватил Иволгин. Для него этот вопрос явился неожиданностью и прозвучал как обвинение Шмакову в неправильных действиях и чуть ли не в трусости. — А вы бы разве бросили машину в таких обстоятельствах? Шмаков планировал на свой аэродром. И, наверно же, нисколько не сомневался в том, что дотянет до посадочной полосы. Вы бы, товарищ генерал, в таких обстоятельствах поступили наверняка так же. Тянули бы до последнего.
Анохин молча снял свою яркую генеральскую фуражку, наклонил голову и оставался в таком положении и после того, как умолк Шмаков.
Тишину первым нарушил Иволгин. Но теперь он заговорил с неловкостью за несдержанность, за тон, с каким было обрушился на генерала. Иволгин словно лишь сейчас, поостыв, разглядел, кто у него в комнате за
