товарищу Санжажаву. Улан-Батор, Центральная лаборатория, от Цэрэндулмы». Обычное письмо с пожеланиями здоровья и успехов. Ничего особенного в нем не было. Но невозможно передать, как обрадовало оно Санжажава в эту трудную минуту. Что могло быть прекраснее, чем слова: «Не отступай перед любыми трудностями. Борись! Я уверена, что когда-нибудь прочту о твоих делах в газете». Заметив, с какой тревогой поглядывает на него Намдак, Санжажав подумал: «По виду моему, наверно, догадался, что трудно мне сейчас». Намдак был из тех людей, которые умеют ободрить ласковым словом, доброй шуткой. Санжажав успел привязаться к нему. Первым делом Намдак поинтересовался, есть ли у Санжажава чай, не голоден ли он. И Санжажав сдался: как-то так получилось, что он рассказал Намдаку о своем разговоре с директором.
Намдак помрачнел.
— Ну что за человек наш директор! Такой важный вопрос, а он свое твердит: «Неразумные траты приведут к преступлению». Вот он и сидит на деньгах, все выдумывает, как бы их получше сберечь. Одно знает — экономия, только забывает, что экономия хороша, когда хозяйству от нее польза, а так деньги — мертвый капитал. Еще прошлой осенью начались разговоры о том, как бы выправить положение, потому что со скотом у нас неладно. И одно наметили сделать и другое, но дальше разговоров у нашего директора дело не пошло. А зимой пало несколько овец. И кого, ты думаешь, обвинили? Шаравдо? Ничего подобного! Овцеводов! Наш директор уверен: что бы он ни сделал, все ему сойдет.
Санжажав был несказанно рад, что нашелся человек, который так горячо поддержал его. Значит, не один он так думает! Всеми уважаемый Намдак-гуай тоже на его стороне. Не зная, чем бы порадовать старого шофера, Санжажав достал папку и вынул из нее несколько снимков: Намдак на берегу реки Тамир, в лесу у Даванского перевала, на самой высокой точке перевала Эге. Старый шофер засмеялся от удовольствия.
— Ты настоящий фотограф, сынок! Как здорово меня заснял! Я ездил по этой дороге, по крайней мере, раз двести. И всегда мечтал: вот бы сфотографировать на память эти прекрасные места. Теперь исполнилось мое желание.
— А теперь эти снимки посмотрите, они нам, наверное, пригодятся, когда будем доску Почета оформлять.
С одной фотографии весело улыбалась Ринчинханда. На ней был белый халат, в каждой руке она держала по полному подойнику молока. Разглядывая снимок, Намдак-гуай серьезно произнес:
— Эта девушка далеко пойдет. Иногда сразу видно, что из человека получится. Попомните мое слово: очень скоро она прославит наш госхоз на всю страну. Мы еще будем гордиться нашей Ринчинхандой! Да что это я тебя уговариваю! — Глаза у Намдака блеснули, и он вдруг стал похож на озорного мальчишку. — Ох, и заболтался я с тобой, как говорится: «За разговорами весь скот упустишь». — Намдак поднялся, собираясь уходить. — Так ты, сынок, приготовь мне заказ в город на всякие там вакцины и сыворотки. Сейчас пойду повидаюсь с нашим директором, а ночью махну в город. Вернусь через четыре-пять дней. Помни, сынок: все, что ты задумал, надо до конца доводить, линия твоя правильная. Если, пока тепло, не провести профилактики, зимой падеж будет. Это уж точно. Наши скотоводы днями и ночами работают, чтобы скот сберечь, а вину опять на них свалят.
После ухода Намдака Санжажав зажег свечу, присел к столу. Интересный человек этот Намдак-гуай. Всегда думает о пользе дела, если даже оно его вовсе не касается. Все он подмечает, во всем старается найти хорошее, увидеть положительную сторону. Если бы все люди были такими, как он! Сколько полезных дел можно было бы совершить!
Санжажав взял снимок Ринчинханды. «Славная маленькая женщина. Любит тебя народ». «Ну а ты — любишь?» — вдруг спросили глаза Ринчинханды, глядевшие на Санжажава. На это он ничего не мог ответить и спрятал снимок в папку. Чего только не передумал за эту ночь молодой доктор! Сомнения сменялись уверенностью, уверенность снова сомнениями. Но к утру Санжажав твердо знал: никуда он из госхоза не уедет, как бы трудно ни было. Он будет бороться. Чашка крепкого чая помогла разогнать предрассветную дремоту, и, едва забрезжил рассвет, Санжажав отправился седлать коня — его ждали в одной из бригад.
ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
Партийная ячейка разобрала заявление Санжажава и обязала директора оказать ему всемерную помощь. Санжажав добился своего, и Шаравдо скрепя сердце был вынужден уступить. Он выделил деньги и людей для постройки изоляторов, моек, дымокурен. Несколько зимников сменили, многие пастбища были закрыты на десять — двенадцать дней. Санжажав радовался и с головой ушел в дела. Когда на постройке не хватило цемента, он пошел к директору. Тот принял его с кислой миной, но довольно вежливо. Тут же вызвал бригадира строительной десятки и приказал выдать доктору все необходимое. После разговора с бригадиром сказал Санжажаву:
— Остатки стройматериалов, особенно цемент, не разбазаривайте. Государственные средства — это вам не вода, их беречь надобно. Не забывайте, что хозяйничать надо экономно, иначе живо в трубу вылетим. Понятно вам это, товарищ Санжажав?
Санжажав торопился, но все же ответил директору, и довольно резко:
— Не вы один печетесь об интересах родины, не вы один ей честно служите. И странно, что вы считаете необходимым напоминать об этом.
Шаравдо не ожидал такого ответа. Он бросил в пепельницу недокуренную папиросу и поднялся из-за стола.
— Поглядите на этого грубияна. И откуда только он взялся на мою голову? Прежде чем приезжать на работу, надо было научиться вежливости. Нет, это меня совершенно не устраивает. Вам понятно? Я тебя спрашиваю, понятно тебе?
— В общем-то понятно, но лучше, если вы мне все прямо скажете, без обиняков, товарищ директор.
— А что говорить? Он, видите ли, ничего не знает. Еще бы, откуда ему знать? Он ни в чем не виноват. А это что? Почитай вот!
Шаравдо схватил со стола измятую бумажку и сунул Санжажаву в руки:
— Читай, доктор, не стесняйся.
От гнева лицо директора пылало, словно его обожгло первыми весенними лучами солнца. Он нервно провел рукой по волосам. Санжажав был уже у дверей, когда директор вернул его. Он читал и глазам своим не верил. Буквы расплывались, слова прыгали. Неужели это правда? Нет, это ложь! Быть этого не может! Замусоленный лист бумаги, вернее, вырванная из тетрадки страничка. Злые, гадкие слова, Первым движением Санжажава было скомкать, разорвать в клочки и забыть. Но доктор сдержался. «Возьми же себя в руки, Санжа», — сказал он себе.
«Здравствуй, директор госхоза, дарга Шаравдо… Работа нас совсем измотала. Разве можно заставлять людей работать, не разгибая спины? Нынче ведь не старое
