все втроем — он, Норолхожав и Цэрэндулма. Стоило взглянуть на эту фотографию, и тепло волной приливало к сердцу. В маленьком поселке электричество гасили рано, не позднее одиннадцати часов вечера. Санжажав засиживался до поздней ночи при слабом свете свечи, читая и перечитывая книги. Особой тоски он не испытывал, но время от времени в глубоком раздумье начинал шагать из угла в угол, поскрипывая половицами и тихонько напевая. Днем Санжажав отправлялся на пастбища. Когда директор госхоза впервые увидел Санжажава, его не тронутое загаром лицо, он подумал: «Видно, доктор не очень любит бывать на воздухе, в комнате привык сидеть. Какая польза от него будет?» Теперь же директор никак не мог зазвать Санжажава к себе в контору, чтобы поговорить о делах.
— Мне многое надо с доктором обсудить. В частности, организацию ветеринарной службы, — сказал однажды директор партийному организатору Гунгажаву, — но его никак не поймаешь!
— Вот и хорошо, что не поймаешь. Пусть занимается своим делом. Не вздумайте сделать из него кабинетного работника, а то некоторые, вроде нас с вами, иногда страдают бумажной болезнью.
Директор призадумался. Он вспомнил, что до приезда Санжажава каждый бригадир или заведующий фермой, стоило ему появиться на центральной усадьбе, сразу же требовал ветврача. Теперь, кажется, все успокоились.
Однажды Санжажав отправился на овцеводческую ферму и пробыл там почти десять суток. Не успел он вернуться, как к нему приехал заведующий фермой крупного рогатого скота Дондок.
— Сколько раз еще до аймачного надома я приезжал на усадьбу, а тебя все нет и нет, — сердито сказал он. — Ты что, окончательно решил только овцами заниматься?
Санжажав торопился, но терпеливо выслушал Дондока, стараясь понять, чего он хочет.
— Доктор, посидим немного на травке. Ты, кажется, не собираешься сегодня ко мне на ферму. А зря. Надо бы, очень надо съездить. Ничего, в скором времени и к нам пожалуешь.
Дондок преспокойно уселся на траву, достал сигарету, закурил.
— Разумеется! Я так и думал, осмотрю овец, а потом к вам. Не могу же я сразу везде поспеть. Верно, Дондок-гуай?
— Оно, конечно, верно. Я тоже не люблю, когда дело кое-как делают, без прилежания.
— В нашем хозяйстве столько работы, что одному мне не управиться. Вы все должны мне помочь.
— На овцеводческой ферме вроде все в порядке, не то что в прошлом году. Да ты и сам знаешь.
Они немного поговорили о делах на овцеводческой ферме. Дондок, кажется, больше не сердился.
— Ты еще молод, сынок, — сказал он, — и должен с опытными людьми советоваться, ничего зазорного в этом нет. — Дондок рассказал Санжажаву много случаев из собственной практики. «А у него и в самом деле большой опыт», — с уважением подумал Санжажав.
— Сейчас расскажу тебе еще один случай. Давно собираюсь. Как-то переправлялся я через реку вплавь на коне. — Дондок вдруг остановился и, немного помолчав, добавил: — Нет, об этом я лучше после расскажу. А сейчас вот что, сынок, знаешь, какая неприятность случилась на недавнем надоме?
Санжажав чувствовал, что Дондок неспроста приехал, и не стал его перебивать. Дондок даже в лице переменился и молчал, видно не зная, с чего начать. И действительно, странная произошла история. Вот уже несколько лет подряд их госхоз отбирал и готовил лошадей для участия в бегах на надоме. Лошади были отличные и брали первые места. В нынешнем году, как и обычно, для надома были выделены лучшие скакуны. Однако случилось непредвиденное: две лошади во время скачек сдохли, а остальные сейчас прямо на глазах худеют и работать не могут, хотя после надома им дали хорошенько отдохнуть.
— Ничего не понимаю, — говорил Дондок. — Ведь не раз готовил я коней к бегам. Может, они травы какой вредной объелись или у них костные наросты? Странно все это мне.
Санжажав задумался, потом сказал:
— Ничего не могу сказать, Дондок-гуай, пока сам не посмотрю.
— Доктор, а ты лошадей хорошо знаешь?
— Как и остальной скот. В университете все одинаково проходили. Да и на практике приходилось наблюдать больных коней.
— Твой отец, случаем, не табунщиком был?
— Да, отец мой знал толк в лошадях и очень их любил. В молодости скачками увлекался. Я тоже люблю лошадей, хотя в скачках не участвовал.
— Кажется, ты говоришь правду. Опыта у тебя по части лошадей маловато.
— Пожалуй, верно.
— Почему же все-таки в этом году у нас такая беда приключилась? Ума не приложу. Думаю-думаю, никак не додумаюсь.
— Кто коней на надом возил?
— Я возил. А раз я возил, значит, я и в ответе. Верно ведь?
— Что вы сделали с павшими лошадьми? Исследовали?
Дондок слегка побледнел.
— Нет, сынок, до того ли мне было? Там на месте и оставил.
— А как же акт составили?
— Так и составили. На скачках такие случаи часто бывают. Не выдержал конь — и дело с концом.
— Нельзя так, Дондок-гуай, надо было исследовать павших коней, и причина была бы ясна.
Дондок прищурился, словно припоминая что-то. Затем натянуто улыбнулся.
— Ладно, доктор, мне пора. В магазин еще надо поспеть. Так ты смотри приезжай, прямо ко мне.
— Дондок-гуай, надо немедленно осмотреть остальных лошадей.
— С тем я и ехал к тебе. Когда тебя ждать? Или, может, табун сюда пригнать?
— Не надо. Вот освобожусь немного и сразу же приеду.
Оставшись один, Санжажав стал думать, что же могло произойти с лучшими скакунами госхоза.
* * *
Еще три дня провел Санжажав на овцеводческой ферме. Затем быстро собрался и поехал во вторую бригаду. Едва заслышав о приезде доктора, Дондок послал за ним. Юрта Дондока была неподалеку от фермы. Он сам встретил Санжажава, усадил на самое почетное место. Перед Санжажавом немедленно появился низенький столик, а на нем — сливки с топленого молока, творог и густой желтоватый кумыс, любимый напиток Санжажава. Жена Дондока, полная светлолицая женщина, готовила в большом котле, в каких обычно варят баранину, молочную водку. Водка тихонько булькала на огне. Когда она была готова, женщина открыла котел, сняла пену и разлила дымящуюся водку по чашкам.
— Выпьем, сынок. Один раз можно. Отдохни сегодня. Водка из чистейшей простокваши. Специально для тебя готовили. Ты учился, теперь работаешь, и все один да один. Позаботиться о тебе некому, — ласково говорил Дондок, — не обижай, сделай милость, выпей.
Дондок и Санжажав уже изрядно выпили, когда в юрту вошли двое: одного Санжажав уже где-то встречал, второго же как будто видел впервые. «Я как лама{13} на пиру. Сижу на почетном месте, за мной ухаживают», Санжажав попытался встать, однако ноги не слушались его. «Хорошо бы выйти на воздух, чтобы хмель прошел». Дондок что-то говорил,
