талант. Упорства тоже хватит. Сердечный привет доценту Гомбожаву и, конечно, Цэрэндулме. До свиданья, спешу к отаре».
Другом зовет, «запутался» пишет. «Спешу к отаре» — поразить хочет! Последние слова Норолхожав произнес вслух, чем немало удивил паренька, дожидавшегося ответа. В этот день Норолхожав был занят до самого вечера, а вернувшись домой, прочитал письмо Цэрэндулме.
— Странным он каким-то стал. Гм… «запутался».
Цэрэндулма рассердилась:
— Как ты смеешь так говорить, ведь ему трудно, неужели ты не понимаешь? Тебе бы только насмехаться.
— Что я должен понимать? Ты вот на меня напустилась, а я его ни в чем не обвиняю. Он сам пишет…
— Разумеется! Но я никогда не отвернусь от друга! Я буду ему помогать и хочу, чтобы он мне тоже помогал. Я всей душой уважаю людей, которые едут в худон, там они проходят настоящую школу жизни. Ясно тебе?
— Да! Теперь мне ясно, как ты любишь своих друзей. Я рад, что ты наконец высказалась.
Норолхожав изменился в лице и нервно провел рукой по волосам.
— Жаль, что ты не знал этого. Да, я любила своих друзей, люблю их и буду любить! Почему ты мне раньше не сказал, что это запрещено? — воскликнула Цэрэндулма, в упор глядя на мужа.
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
Санжажав дневал и ночевал во второй бригаде. Быки, которым ввели сыворотку против сибирской язвы, чувствовали себя отлично. Хуже обстояло дело с коровами: у многих подскочила температура, и к утру еще одна корова издохла. Исследовав издохшую скотину, Санжажав окончательно утвердился в правильности своего диагноза — сибирская язва.
Что, если уже поздно? У коров тоже сибирская язва! Если бы он сразу определил это и ввел им сыворотку не против ящура, а против язвы, ничего подобного не случилось бы. Правда, противоящурная сыворотка вреда не принесла, но и пользы — тоже. Санжажав вышел на берег и в изнеможении опустился на землю среди густых камышей. Вот оно, начало самостоятельной жизни! И нет рядом ни друзей, ни учителей! Вот бы сюда его любимого учителя Гомбожава! Он бы не ошибся. Как он старался передать свои знания ему, Санжажаву!
Санжажав подошел к самой воде и плеснул несколько пригоршней в разгоряченное лицо. На обратном пути в бригаду он все думал: «Что я скажу той молодой женщине с тонкими бровями и загорелым до черноты лицом? Ведь это ее коровы пали. Как объяснить ей?» Объяснить действительно оказалось делом нелегким. Женщина не вышла на утреннюю дойку, она сидела у себя в юрте и плакала. Коровы, которых она доила, не подпустили к себе других доярок. Заведующий фермой Дондок уговаривал ее выйти на работу. Но она даже с места не двинулась, будто и не слышала, что он говорил. Тогда он, повысив голос, стал требовать, чтобы она выполняла свои обязанности. Но и это не помогло. Наконец Дондок обратился к Санжажаву:
— Как быть, доктор, наша Ринчинханда не вышла на работу, сидит и ревет в три ручья. Я ходил к ней домой, но она и слушать ничего не желает. Понимаешь, она у нас передовая доярка, самая лучшая на все четыре бригады. На собрании ревсомольской ячейки{12} она взяла самые высокие обязательства. А тут случилась такая беда. Ее коров никто подоить не может, они к ней здорово привыкли, к каждой у нее свой, особый подход. Что делать?
Санжажав молчал, не зная, что ответить. Заведующий фермой тронул его за рукав:
— Доктор, доктор, послушай, не сходишь ли ты сам к ней? Надо же ей объяснить.
Что он ей объяснит? Слова в таких случаях не помогают.
— Я, конечно, могу зайти к ней, — неохотно ответил Санжажав, — но что толку!
Если бы кто-нибудь знал, как тяжело было у него на душе…
Несколько лет тому назад мать Ринчинханды умерла, и теперь девушка жила с отцом и младшей сестренкой. Отец пас госхозное стадо, а сестра работала телятницей. Все трое зарабатывали и жили безбедно. Когда Санжажав с Дондоком пришли к Ринчинханде, она лежала поперек кровати, повязав голову пестрым платком. Лицо ее опухло от слез.
— Сестренка, что же ты так убиваешься, — неуверенно начал Санжажав, — успокойся! (Его самого было впору утешать!)
Ринчинханда ничего не сказала, только быстро взглянула на него и отвернулась.
— Не надо так! Тебе пора идти на работу, подумай об остальной скотине! Может, ты боишься? Но сибирская язва людям не передается. Потом ты можешь сделать дезинфекцию.
Санжажав придвинул стул к кровати, на которой лежала Ринчинханда, и сел.
— Что вы за доктор, — тихим, срывающимся от слез голосом сказала девушка. — Ведь до вашего приезда они живы были. Почему быки от такой же болезни не издохли?
От этих откровенных слов Дондоку стало не по себе, и он сделал девушке знак глазами: замолчи, мол! Нелегко было Санжажаву ответить на подобный вопрос, но он взял себя в руки и попытался объяснить:
— Ночью трудно было распознать, что у быков и у коров заболевание одинаковое. Я сделал, что мог. — Санжажав умолк, словно собирался с мыслями, потом сказал: — Твой вопрос справедлив. Ты вправе обвинять меня. Я не хочу оправдываться, но болезнь была запущена. Может быть, диагноз несколько запоздал, а может, вообще уже было поздно, как знать… — Последние слова Санжажав произнес совсем тихо, словно для себя, и как-то жалко улыбнулся. Заметив это, Ринчинханда почувствовала невольное раскаяние и виновато посмотрела на Санжажава. Он продолжал: — А теперь иди к своим коровам. Они не даются в чужие руки.
Ринчинханда поднялась и пошла умываться, с любопытством взглянув на молодого доктора.
Настроение у Санжажава было прескверное: пало сразу две коровы-трехлетки. Мысли путались. Прервав временно осмотр, Санжажав проверил организацию карантина. За день он успел сделать прививки всему скоту и к вечеру едва держался на ногах. Однако от отдыха отказался. Глядя на него, продолжали работать и остальные. Наступил рассвет, сырой и невыносимо душный. Но Санжажаву он принес некоторое удовлетворение — опасность распространения эпидемии ликвидирована — в этом он был уверен.
* * *
Совершенно измотанный, Санжажав вернулся на центральную усадьбу. Директор госхоза, трижды побывавший за это время во второй бригаде, крепко пожал ему руку.
— Молодец, доктор. Справились своими силами.
Санжажаву отвели комнатушку по соседству с зоотехником Галсандагвой. Пол в комнате был шероховатый, с большими щелями. Санжажав раздобыл старенькую железную кровать, заменил продавленные пружины узкими досками, поверх положил матрац, туго набитый соломой, и постель была готова. Грубо сколоченный сосновый стол покрыл цветастым платком, сверху положил стопку книг и конспекты лекций. Над столом повесил фотографию, ту самую, где они сняты
