не победить суперзлодея, а не дать себе в него превратиться. Ей стало очевидно, что, связав свою жизнь с политикой, она заняла место Лекса Лютора, все время пытающегося как лучше и получающего столь горестный результат. Без народной поддержки не выйдет справедливости для народа, сколь справедливы и полезны ни были бы принимаемые ею меры. Россию спасет, кажется, только анархия. Отчаявшись, Женечка топнула ножкой, вызвав небольшое землетрясение, и полетела в Арктику – искать собственную Крепость одиночества. Крепость одиночества должна была дать исчерпывающие ответы.
Лед, снег, лед, снег. Несколько полярных станций, один ледокол и нефтедобывающие башенки. Одиночество без крепостей. И никакого направления, никаких актуальных ответов на вопросы «Кто виноват?» и «Что делать?». Женечка от тоски забралась на верхушку айсберга. Высоко сижу, далеко гляжу! Н-да, а толку-то… Чайки при виде Женечки недоверчиво пощелкали клювами, белый медведь приподнялся на задние лапы. Моржи, кажется, тоже были удивлены.
Она вспомнила, как пару лет назад бабушка водила ее зимой в бассейн и в помещении было холодно, а вода вообще брр, и меньше всего на свете хотелось из воздуха перемещаться в воду. Все дети в резиновых шапочках скрещивали руки на груди, дрожали, кучковались, но суровая тренерша кричала: «А ну, живо!» – и всем приходилось с бульканьем погружаться. Память тела говорила, что прыгать в холодное – неприятно, но Женечка задержала дыхание и сказала себе, что это ощущение относится к категории страха, должного к преодолению, она все-таки сверхсущество, и Северный Ледовитый океан ей теперь по колено, алле-гоп.
Моржи испуганно пошлепали в стороны, и серебристые чайки разлетелись, как подброшенные в небо гвозди. Оказалось, что вода гораздо теплее, чем воздух, но вокруг все черно-синющее, глубокое, затягивающее, бесконечное и ничего нет, прям совсем – меньше чем ничего. Глубина – сила, превосходящая все. Женечка почувствовала себя как тогда, в первые секунды трансформации, перед телевизором. Смерть. Одежда потяжелела, ноги потянуло вниз, закрутило все тело, сковало голову. Не видно даже, куда плыть. Не конец, но кончина. Обрыв связи…
Ой, морской котик! Белый-белый, красивый! Сразу поплыл кверху, испугался. Или показывал ей дорогу? Женечка забултыхала руками за ним вслед, вспоминая крики тренерши из бассейна – левой раз, правой два, левой раз. Океан послушался, показался свет. Вынырнула. Отдышалась, отплевалась, забралась на льдину. «Брр. Плавать – не мое», – подумала она. И срочно взлетела в направлении дома, где не появлялась с начала переучреждения России.
Дома бабушка молча сняла с Женечки мокрющую одежду, отжала, повесила на сушилку, подстелила газетки. Женечку – всю в полотенце, пятки растерла спиртом, потом ноги в тазик с горячей водой, заварила мятного чаю с медом.
– Ну и дурында, – сказала недовольно.
Женечка хлюпнула чаем и подумала, что их квартира в Дзержинске и есть ее Крепость одиночества, только без одиночества, с бабушкой. Вместе они легли смотреть «Жди меня», бабушка накрыла пледом и поцеловала в макушку.
Раздался звонок в дверь. Женечка повернулась набок и рентгеновским зрением прошла сквозь стены. За дверью стоял Данёк. Женечка пошла открывать.
– Че, пришел уговаривать меня опять мир спасать? Быть надеждой всего человечества? Или злорадствовать, что без тебя не получилось?
– Да на фиг оно мне сдалось. Я вафельный торт принес. К чаю.
Сели пить чай на кухне. Стало тихо, неловко. От Данька пахло не так уж и плохо. После очистки мусорного полигона Женечка вообще поняла, что люди очень по-разному и приятно пахнут. Данёк сказал, что начался сезон звездопада и вечером будет видно невооруженным глазом множество летящих комет. Он выпросил у дворника ключи от крыши многоэтажки, и они могут пойти посмотреть. Женечка оделась, они пошли на крышу, смотрели на звездопад – и это было необычнее всех горных богатств и красот прерий. Данёк приобнял ее слегка, а Женечка положила ему голову на плечо. И всё – больше ничего не происходило. Она пришла домой счастливая и хотела уже лечь спать, но тут сам собой включился телевизор, и голубоглазый Кларк Кент с экрана сказал ей:
– Ну что, девочка, наигралась?
Женечка всепонимающе кивнула и протянула палец к экрану, Кларк с другой стороны сделал то же самое, и вместе они невольно спародировали картину «Сотворение Адама», а точнее, заставку популярной в те годы Nokia.
Больше Женечка «Тайны Смолвиля» не смотрела.
Человек, но паук
Я Человек-паук. Паутина из рук. Зовут меня Пётр Парков, и вот моя история. Родился и вырос в поселке городского типа Новые Горки с дядей Веней и тетей Майей.
Главное мое увлечение – Спайдермен. Его по НТВ крутили два раза в неделю. Я когда впервые мультсериал этот посмотрел, от счастья заплакал. Это же все про меня, только с небольшим художественным допущением. Паутиной я метаться не умею и со стен соскальзываю, но ведь и Питер Паркер не в костюме родился – его сперва радиоактивный паук ужалил. И вообще, как говорит дядя Веня про людей, чего-то добившихся, «его сделала жизнь».
Мультсериал этот я научился записывать на кассету, пересматривал, подмечал детали, заучивал оттуда диалоги, по-своему интерпретировал. На все карманные деньги покупал комиксы, наклейки и сотки, погружаясь в биографию «дружелюбного соседа» – такой у Человека-паука эвфемизм, потому что он прежде всего супергерой районного масштаба. Его место – улица, он не весь мир спасает, а отдельно взятых людей. Те его запоминают и очень ему благодарны. Я всегда видел свое предназначение именно в этом.
На елку в детский сад меня, по моим многочисленным просьбам, наряжали Человеком-пауком, то есть в красный свитер в черную паутинку, заботливо связанный тетей Майей, балаклаву и синие штанишки. А на первое сентября дядя Веня мне вручил пластиковую фигурку Спайдермена с подвижными руками и ногами, чтобы можно было героя в разные позы ставить и представлять, будто он злодеев побеждает или по Нью-Йорку летит. Я до сих пор эту фигурку Спайдермена храню – на самом видном месте в шкафу рядом с медалями и дипломами. И когда смотрю на нее, думаю, что он там у себя в Нью-Йорке порядок наводит, а я тут, в Новых Горках, ответственный.
Да, великий был мужик дядя Веня, царствие ему небесное. Помню его голубые глаза и гагаринскую улыбку, огромные морщинистые руки. Настоящий деревенский колосс, косая сажень в плечах, мускулы-банки, несмотря на преклонный возраст. Строгать меня научил, паять, выжигать по дереву, на работу к себе на фенольный завод водил чудеса химических соединений демонстрировать. Пословицы-поговорки любил, к любому случаю что-нибудь эдакое из кармана вытаскивал. Когда я в школу, например, вставать не хотел и канючил, он мне с улыбкой: «Серенькое утро – красненький денек».
