проигравшая пятидневную войну Грузия была и остается свободной страной, все более пропитываясь радостью освобождения от рабского наследия советской действительности. Долго ли выдержит испытание свободой и неизбежными трудностями перехода из кафкианства в нормальный мир? Тропинка в криминально-клановое прошлое травой ещё не заросла. Зарастет ли?
###
Крупное всемирное зло не вызывает такого омерзения, как мелкое, подленькое. Воланд, даже не в благородно-булгаковской интерпретации, привлекательнее, нежели слюнявый растлитель малолетних, мелкий жулик, обкрадывающий нищих старух, или стукачок.
###
В любом деле нужен учитель. В кулинарии или фигурном катании, овладении фортепианным мастерством или в науке жить, познавать мир. С кулинарией не встречался. На коньках стоял один раз в жизни. Надел красивый белый свитер, связанный мамой. Вышли на лед с Петюней Шапориным, моим закадычным дружком (нам лет 13–14). Петечка клялся, что научит меня кататься. Под его обещанье мне и достали коньки. Как только он вывел меня на середину катка, и я, расставив циркулем ноги, стал ждать первых указаний, он увидел какую-то знакомую девочку. Бросив мне: «Я сейчас!», он упорхнул. Больше его в тот день я не видел. Постоял минут 15, позорно опустился на четвереньки и уполз к раздевалке.
В остальном я – счастливый человек. В умении жить и в познавании законов бытия у меня были великие учителя – мои родители и родные. В познании музыкального и пианистического мира – Самарий Ильич Савшинский, Консерватория 60-х и многие ее замечательные профессора.
В эмиграции – Бунин.
Дочь Оливетти
«О, эти черные глаза…»
Глаза были огромные и непонятного цвета, серые с зеленым. Кажется, в крапинку. Помимо глаз была юбка, смехотворного размера. Такие мы видели только на карикатурах.
Нижний шов юбки поддерживали ботфорты коричневого цвета из настоящей кожи. Подобного издевательства мы не встречали даже в «Крокодиле». Она была очень красива. Худая. Стройная. Почти с меня ростом. И длинные мохнатые ресницы. Без косметики! Помимо этого она была дочкой Оливетти. Может, хозяина (тогда, если не ошибаюсь, фирма процветала под началом Адриано Оливетти), может, Председателя совета директоров, может, Генерального менеджера. Неважно. Важно, что от папаши красавицы очень зависел IIТура.
Шура, или Саша (Алессандро) Ресто являлся сотрудником фирмы, причем сотрудником весьма высокого звена. Начальником департамента или ведущим специалистом. Я в этой фирме не работал, поэтому не разбираюсь в их хитросплетениях. Знаю лишь, что он очень хотел показать Анне-Марии (или Марии-Луизе: от волнения и ее красоты имя запомнил неотчетливо) Ленинград и ленинградцев. Ему нужна была благосклонность ее отца.
Саша Ресто был внуком знаменитого русского актера, драматурга и руководителя Малого театра А.И. Сумбатова-Южина (Сумбаташвили). Мама Шуры – дочь любимца русской театральной публики – благоразумно эмигрировала в Италию, где Саша родился, жил и трудился на ниве производства пишущих машинок, калькуляторов и, позже, персональных компьютеров. Он отлично говорил по-русски. Поэтому часто бывал в СССР по служебным делам. Его жена Аттилия дружила с Аллой, они познакомились в Ленинградском университете, где Аттилия учила русский язык. О судьбе этой тогда на зависть благополучной семьи я рассказывал в «Снах».
Короче, в одно прекрасное утро Саша позвонил и сказал, что в Питере и очень хочет повидаться. Через пару часов мы были у гостиницы «Ленинград», что напротив «Авроры». В те времена этот отель считался одним из лучших. Вот тогда он и вышел с глазастой Марией-Грацией (или Анной-Марией). Представились. Лично я делал вид, что с дочками Оливетти пью пиво каждый день, и ее красота меня мало волнует. Что чувствовала Алла, не помню. Думаю, сжалась в нехорошем предчувствии. У женщин интуиция лучше, чем у нас. Потому, что пьют меньше.
Пошли. Через Литейный мост. Интеллигентная беседа. Блистаю эрудицией. Саша переводит. Выслушав в сжатом варианте историю города, дочь фирмы Оливетти поинтересовалась нашей семьей. Литейный мост длинный, шаг медленный. Уложился. Подошли к Литейному, 4. Я сказал, что это самое высокое здание в Ленинграде. «А Исаакий?» – проявила эрудицию итальянка. Выдал заготовленную шутку: «Отсюда видна Сибирь». Шура перевел, объяснил. Мария-Семионата улыбнулась и благосклонно взглянула на меня. Вот тут-то она что-то сказала – по-итальянски, распевно, чарующе. Шура перевел: «Она хочет посмотреть, как живет ваша семья. Вы такие симпатичные». – Ещё бы, я – музыкант (О-о, Grande!), закончил Консерваторию (Fantasticoü), папа – профессор (доцент, но они разницу не понимали – Signor Professore, и всё тут – Non puo essere!!), мама была всю блокаду в Ленинграде (Что это? – Объяснили. – О-о-о, Incredibile), Алла знает несколько языков, а по-фински говорит, как по-русски (Stunningly!!! So solo inglese, francese e spagnolo…)
Я сказал, что у нас чудная кухня в «Европейской», а в «Кавказском» – потрясающие шашлыки, настоящее грузинское вино – можно сравнить с итальянским и ещё мамалыга с сулугуни… Но Марию-Анжелу заклинило. «Я так и знала!» – молча и обреченно молвила Алла, и я пошел звонить маме.
Мама чудно пекла блины. Таких вкусных и прозрачнотонких я более никогда не ел. Поэтому остановились на этом репертуаре. «Итак, блины, икра, которая к Новому году, лучшая посуда и приберите немного. – Будут иностранцы? – Не избежать». Мария-Грация оживилась. Но мы с Аллой не торопились. Надеялись, рассосется. Хрена с два…
Подробно рассмотрели иконы Спасо-Преображенского Собора, рассказал о пушках ограды. Зашли в парадную дома Мурузи, по которой когда-то хозяин дома входил в свою 28-комнатную квартирку. Incredibile! Un palazzo! – Посмотрим, как ты внутри палаццо запоешь!
Рассказал, что когда-то здесь стоял деревянный дом В. Кочубея. Достоевский «поместил» на это место доходный дом генерала Епанчина (роман «Идиот»). Поведал про писателя Лескова, жившего уже в доме Мурузи, про «Гранатовый браслет», действие которого опять-таки связано с домом, не забыл, конечно, про Гиппиус, Мережковского и Философова, вспомнил Пяста, рассказал про «Студию переводчиков» с фамилиями всех знаменитых преподавателей и студентов. Последняя встреча Ахматовой и Гумилева в этом доме… Про Бродского, коротавшего свои дни в квартире 28, кажется, не упоминал, но не из-за страха иудейского, а по незнанию, что мой сосед станет знаменит. Тогда многих сажали. (Имена русских писателей и поэтов её не особенно взволновали, зато информация о том, что отца хозяина дома – знатного представителя фанариотской элиты, князя Мурузи в Турции посадили на кол, как русского шпиона, вызвали нескончаемый поток восклицаний и волнений в грудях.)
Мурузи жил в 28 комнатах, Бродский с родителями – в полутора, я с Аллой и родителями – в одной комнате. Вернее эта комната была перегорожена фанеркой на два трамвая, но, кто считает… Моя необузданная эрудиция, помноженная на буйную фантазию, явно покорила красавицу итальянку, и она танком поперла
