столкнуться с Богом? Ведь дальше сказано, что истинно Господь присутствует на месте сем, ейш Ашем бамаком азе! Он сказал мне, что я еще многому должен научиться, чтобы это понять. Сначала Хумаш, потом Мишна, дальше Гемара, комментарии, комментарии к этим комментариям, и так без конца. И в каждом не одна тропка, а сто или даже тысяча, и каждая ведет к Вечносущему. Какой идти, чтобы дойти? Какую выбрать, чтобы успеть? Ребе, а какая подходит мне?
Он потер горячий лоб. Огоньки в глубине его глаз навыкате заплясали. Иначе, не так, как тогда, в столовой. Старик стиснул узкие пепельные губы и крепче сжал ладонями поручни кресла. Снова медленно заговорил.
— Реб Шпицер долго мне объяснял. Очень долго, так, что я уже ничего из того, что он говорил, не помню, — вздохнул он. — Только его голос: немного хриплый, потому что у реб Шпицера было больное горло. Я бы узнал этот голос где угодно, даже на том свете, так мне кажется, хотя прошло уже почти шестьдесят лет с того момента, когда мы виделись в последний раз, но я знаю его лучше, чем голос собственного отца, да будет благословенна его память, братьев отца и моих собственных братьев… Но не могу вспомнить ни одного слова! Вы мне верите?
Я помню голос доктора Кана. Звучный, как труба, и вовсе не хриплый. Когда он продувал мне ухо. В кабинете с той странной картиной, которая кружилась у меня перед глазами, когда я вытягивал шею, чтобы доктор Кан мог увидеть мои миндалины. А теперь вместе скажем громко: «Я-куб! Я-куб!» Его коллекция ларингологических груш из оранжевого каучука. Словно армия или безголовые куклы, кегли с картины, но это не для игры. Если будешь хорошо себя вести, пан доктор покажет тебе, как мерить давление. Стопка отрывных рецептов в маленькой книжечке. Когда я вырасту большой, у меня будет такая же. И еще раз: «Я-куб! Я-куб!» «Совсем взрослый молодой человек!» Больше слов я не помню.
Он немного помолчал, а потом переспросил:
— Вы нашли свою кровать? Хорошо застелена?
Я кивнул. Он все равно знает лучше. Знает, где моя комната, в которую я вернулся. Там, где они, где мы когда-то жили.
— А у нашего праотца Иакова, там, в пустыне, было всего несколько камней, которые он мог подложить под голову вместо подушки. Непросто быть праотцем! — засмеялся старик и тут же посерьезнел. — В Книге сказано, что, когда Иаков спал на камнях, ему привиделись ангелы, которые бегали по лестнице, поставленной на землю и достававшей до самого неба. Она, должно быть, была подобна мосту, подвешенному между востоком и западом, чтобы солнце могло катиться по ней от рассвета до заката. Во всяком случае, так мне кажется.
Он почесал лысый череп. Старик встревожен. Маленький офорт в углу кабинета доктора Кана, обычно прикрытый краем шторы с кистями. Множество крылатых ангелочков. Все цепляются за хрупкие ступени лестницы, пригвожденной к скалистой почве. Тоненькая, в полпальца, она раскачивается, чуть ли не круги в воздухе описывает, того и гляди — рассыплется на мелкие кусочки. А они, духи телесного цвета с прозрачными личиками, роятся, испуганные, на верхушке лестницы, под самым сводом лазурных облаков, почти касаясь неба кончиками белых перьев.
— Вам это знакомо? — поинтересовался он и сам себе ответил: — Не сомневаюсь. Вы помните, что было дальше. Потом Иаков проснулся. Реб Шпицер собирался мне когда-то прочитать мидраш к этой истории, он нашел подходящий комментарий в одной книге, но у меня тогда не нашлось времени, чтобы пойти к нему и послушать.
Доктор Кан и его медицинские словари. Он сидел над ними, улыбающийся. Разложенные бумаги и красное яблоко, которое он чистил острым ножиком. У дяди Зораха почти так же: зеленое яблоко и румяный персик на тарелочке. И тут, и там салфетка, вечно заляпанная соком. Я тоже о многом не спросил. Откуда берется грипп? Где живут эти противные бактерии, из-за которых я лежал в постели, вместо того чтобы провести зимние каникулы в Закопане? В самом ли деле леденцы вредны для зубов? И почему сердце никогда не портится? А когда оно наконец испортится, как у дяди Шимона, то почему нельзя сделать так, чтобы вставить ему другое, запасное, чтобы бедному дяде Шимону не пришлось лежать одному на кладбище и чтобы он мог снова приходить к дяде Моте и ругаться из-за политики с бабушкой и с паном Бялером?
— Я не пошел, грешен, — пошутил он. — Да разве только в этом? А впрочем, кто без греха? Вы таких знаете? Вот, к примеру, сейчас, — он уселся поудобнее и немного повеселел, — мы сидим с непокрытой головой. Грех! И даже два, потому что сидим мы вдвоем. Два греха! — воскликнул он торжествующе. — А прочитали мы вечернюю молитву? Нет. Снова два греха! Итого четыре. А «Биркат амазон» после ужина? Какое там! Четыре плюс два — шесть. За один вечер. А ели мы разве кошерное? Тоже нет! А есть трефное — тяжкий грех. Так что же? За жизнь целая подвода грехов наберется. Да что я говорю, какая там подвода! Целый вагон!
Грехи поколений. Что за грехи тяготели над тем мальчиком на бочке? Праведников, утверждают мудрецы, Господь раньше забирает к себе. Чтобы не успели согрешить и чтобы души их поскорее оказались завязаны в узле вечной жизни. А грешников одаряет долгой жизнью, чтобы они здесь, на земле, исправили свои прегрешения. Такова божественная логика и справедливость.
— Что касается грехов, это уж пускай Господь решает, это не мои проблемы, — добавил он мрачно. — Но я в самом деле жалею, что не пошел тогда к нему. Наверное, я уже только на том свете узнаю, в чем смысл сна Иакова.
Он заговорщицки подмигнул мне. Ну, вы же понимаете, молодой человек! Повел глазами. Остановил взгляд на подоконнике. Словно там стояли пузатые фолианты с мудростью поколений. Внутри ветхие страницы, рваные обложки висят на них, будто старая одежда.
Он растянул спекшиеся губы — две полоски, вычерченные поперек лица. Я было потянулся к графину с водой, но он жестом заставил меня остаться в кресле. Не надо сейчас шевелиться. Он мгновение помолчал, словно собирался с силами. Поднял голову и вперил взгляд в потолок. Я последовал за его взглядом. Мы вглядывались в полосатую тень абажура. Прошло, наверное, несколько минут, но время тянулось бесконечно. Уйти? Обидится. А может, остаться? Со стариками никогда не знаешь, как быть. Но он заговорил сам. Другими словами, следовало еще немного посидеть.
— Не могу забыть тот день, когда
