них Миклош.
Теперь они смеялись уже над ним. Ишь, машину парень потерял.
Миклош все стоял в калитке с растерянным видом. Он даже оглянулся назад: не померещилось ли — но машины на месте не было.
— Заходи, чего ты там встал?!
— Но… машина… Невероятно!.. Или это ты?..
— Полно тебе, иди, обедать сейчас будем! Жалко тебе, что ли, какой-то паршивой машины? Найдется, — и, махнув рукой, Вера добавила, — или не найдется. Обедать-то все равно надо.
Старики смеялись от души. Очень им нравился этот разговор.
Эк разошлись! Но все-таки где же машина? Куда они ее могли спрятать? Куда увезли? Ведь ясно, что они его просто дразнят… И Вера не была бы такой спокойной, если б с машиной что-нибудь случилось.
— Верно! — смирился-таки Миклош; смирился и даже решил поддержать шутливый тон. — Обедать все равно надо. А не рано еще? — посмотрел он на часы.
— Сейчас зазвонят, — поднял дедушка указательный палец. Все затихли, прислушиваясь, и вдруг в самом деле послышался колокольный звон[25]. Сначала от соседей, по радио; потом звон, хотя и гораздо слабее, долетел из деревенской церкви.
Миклош прошествовал к жестяному тазу мыть руки, потом, подумав, заглянул в кувшин, есть ли там вода.
— Может, воды принесем? Пока бабушка на стол готовит…
Эта невероятная предупредительность… Вера насторожилась: что бы это значило?
— Успеется и после обеда, — сказала бабушка, идя в кухню за супом.
Когда все уселись, Миклошу в пустую тарелку упала с дерева ягода. Он осторожно взял ее за хвостик и выбросил. Потом поднял глаза на дерево:
— Эй, старина! Фрукты у нас на десерт!
Бабушка с дедушкой опять рассмеялись. Им нравилось, что парень чувствует себя как дома.
Вера ела молча. Неторопливо зачерпывала суп ложкой, тщательно обсасывала кости — как научилась здесь же, еще ребенком. Но одновременно успевала следить и за Миклошем, чувствуя и ценя его старания, когда он с аппетитом, чуть ли не с восторгом ел бабушкину стряпню, ел да похваливал:
— Ну, на такой еде недолго и животик отпустить!
Или:
— Так и у Гунделя[26] не готовят, ей-богу!
Бабушка на это не могла ответить ничего, кроме «кушай, кушай на здоровье», да еще «где там, у нас ведь просто, по-крестьянски…»
Вера ела и размышляла. Наверное, Миклош почуял, что дело пахнет разрывом? Скорее всего, еще там, на станции? И может быть, он все-таки настолько дорожит ею, Верой, что не хочет вот так просто взять и лишиться ее? А теперь вот пытается стариков завоевать? Заходит, так сказать, с тыла?
Как странно, подумалось ей, она многое могла бы допустить относительно Миклоша, но одному поверить никак не могла: что он от чистого сердца, искренне хвалит еду и без всякой задней мысли старается понравиться старикам, выглядеть этаким милым, добродушным юношей, даже, вишь, вызвался пойти за водой…
А может, все это он делает от души, а она просто испытывает к нему беспричинное недоверие и неприязнь?
Вот и с машиной… Разве он не видел ее на дороге, под большой шелковицей?.. Ну впрочем, в это можно поверить: когда задумаешься о чем-нибудь, внимание рассеивается. Шел быстро, повернул и не заметил…
— Чего ж ты не привел никого на помощь? — Вера с ехидством посмотрела на Миклоша. — Кого-нибудь с трактором. За две сотни.
Собственное злорадство доставляло ей сейчас удовольствие.
— Не согласился никто. Дисциплина здесь крепкая. Крепче, чем у нас на заводе. Да и потом, я подумал, ты же все-таки здесь. Что-нибудь все равно придумаешь.
— Вот тут ты и ошибся! Ничего я не придумала.
— Тогда, значит, машина и теперь стоит посреди улицы?
— Нет, не стоит. Увезли машину.
И ей захотелось рассказать ему, что она думала, сидя за рулем: о туземце, которого она отблагодарит где-нибудь на полянке в джунглях.
Правда, в присутствии стариков это прозвучало бы несколько странно.
— Куда-то увезли… — добавила она, сделав неопределенный жест в воздухе.
Дедушка вдруг встал и принес из кладовки бутылку вина. Бутылка была из белого стекла, вроде тех, в каких подают в провинциальных ресторанах вино в розлив. Дедушка налил его в маленькие граненые стаканчики.
— Ай да дедушка! Где вы его взяли?
— С Ручья принес! — сказала бабушка.
Это прозвучало так, словно бабушка продолжала прежний шутливый разговор, чтобы поддержать веселое настроение.
— Попробуйте! Оно само о себе скажет!
Чокнулись. По кругу, каждый со всеми. Но не просто ради того, чтобы чокнуться, а теперь уж и за молодую пару.
Дедушка колебался: не встать ли ему да не сказать ли тост. Колебания эти были видны на его лице довольно явственно. В конце концов он решил, что наверняка не сумеет подобрать такие слова, чтоб они пришлись по вкусу молодежи. И, чокаясь, просто сказал, за что же все-таки он хочет выпить.
Как бы там ни было, момент был трогательный.
Миклош и не вспомнил, что ему вести машину.
— Отлично! — сказал он. — Просто отличное вино!
— Это?! — спросила Вера. — Дрянь вино! Верно, дедушка? У нас только такое бывает. И достать нельзя лучше.
Дедушка лишь улыбался с хитрым видом. Улыбался от неловкости, потому что просто-напросто не умел определять, хорошее вино пьет или плохое. Но в таких вещах мужчине признаваться как-то неудобно. Вот он и помалкивал с хитрым видом: мол, я свое знаю, да не скажу.
На всякий случай разлил еще раз; и какое бы плохое ни было вино, а каждый снова потянулся за стаканом.
Вера быстро перехватила стакан Миклоша.
— Ты же за рулем!
— За рулем? Значит, не пропала машина?
— Будем надеяться.
И выпила сначала его стакан, потом свой.
Тут рассмеялся и Миклош, рассмеялись и дедушка с бабушкой. Вера смотрела на них: ну слава богу, вот как нам хорошо всем четверым.
Что ни говори, а за весь сегодняшний день самыми мирными и безоблачными были эти полчаса. Этот прощальный обед. Обед-обручение. Обед примирения между Верой и Миклошем. И Миклош сумел показать себя, почти в совершенстве приспособившись к идиллической атмосфере этой деревенской трапезы под ветвями шелковицы.
— Нам надо ехать, бабушка.
— Так рано, Веронка?
— Какая-нибудь поломка… и вовремя не попадем домой… Будапешт далеко.
— Тебе лучше знать, внучка, — и осторожно, как бы между прочим, спросила: — Теперь, может, чаще будем вас видеть?
Видимо, бабушка намекала на машину. Дескать, что стоит сесть и приехать.
А Вера не могла заставить себя ни солгать, ни сказать правду.
— Не знаю, бабушка. Видно будет. Что можно знать наперед?
— Верно, внучка. Наперед ничего знать нельзя. В нынешнее-то время. Ты у нас всегда была правдивой девочкой.
Вера, вообще-то говоря, имела в виду
