— Керя ты, керя. Закладывает. Легкое ему на войне осколком снаряда пробило. Они концерт на передовой давали. Теперь ему для большого оркестра дыхалки не хватает. Потому, может, и закладывает, — грустно проговорил Колька и вдруг, резко сменив тон, добавил: — А собственно, кто не хочет, того не требуется… Мы втроем поплывем — Степаныч, Доля и я.
— Так я не отказываюсь, — заторопился парень. — Я предполагал, как может получиться…
— А ты не предполагай, — оборвал его Колька Курицын. — Вон Доля, сидит, молчит, ждет.
Подошел Степан Степанович. Картуз он надвинул на самые брови, в руках держал потертый футляр с трубой. Глаз в тени козырька не было видно. Нижняя губа отвисла как у старой лошади.
— Пошли, ребята, — грустно сказал он и, не оглядываясь, зашагал по проулку к обрыву и реке. Ребята разобрали инструменты и двинулись за ним. Доля на мгновенье задержалась у кромки обрыва. Курмышка и Сура слились, и теперь вода несла лед на расстояние в три километра. Внизу у деревянного столба чернели лодки. Узкая скользкая тропка вела вниз.
Лодка пахла смолой. На весла сели по двое парней. Степаныч угнездился на носу, нахохлился. Он смотрел вперед на другой берег и словно не видел ни мутной воды, которая билась о борт, ни ноздреватых грязных льдин, стремительно проносящихся мимо.
Доля тоже не смотрела на воду. Она подняла голову. Чистое, веселое небо, какое бывает только быстрой весной, когда на буграх на солнцепеке пробивается сквозь сырую землю первая зелень, трескаются коричневые почки на вербах и солнце еще не печет, а ласкает. Доля не заметила, как лодка ткнулась в песок. Они поднялись по длинному сухому уже косогору, прошли мимо межколхозного Дома отдыха. В огромном с деревянными резными колоннами доме раньше жили помещики Рябинины. Кусты одичавшей сирени плотно окружали усадьбу. Слышались из-за кустов тугие удары по мячу.
— Волейбол гоняют, — с завистью сказал Колька Курицын.
Уже натоптанной дорожкой они миновали пустую дубовую рощу и вышли к Красному поселку. Несколько изб, вытянувшись вдоль дороги, привычно смотрели друг на друга сквозь резные разноцветные наличники. У одного из домиков на лужайке толпились люди. Они молча наблюдали за приближением музыкантов. Навстречу шагнул невысокий плотный мужчина. Он пожал Степану Степановичу руку:
— Иванов, председатель колхоза. Мы уже отчаялись вас дождаться. Сура ныне разбушевалась. Думали, не поплывете… Хотели уже выносить…
Степан Степанович, не ответив, вошел в дом. Оттуда хлынули громкий плач, причитания. Ребята из оркестра стали протискиваться в комнату. На улице осталась только Доля. Она вдруг вспомнила, как сидела в ногах мужа.
Из дома вышел Степан Степанович. Оркестранты булавками прикрепляли к рубашкам на спинах деревенских мальчишек листочки с нотами похоронного марша. Машинально прикрепила листочек и Доля. Степан Степанович смахнул слезы, глубоко вздохнул и поднес к губам трубу. Пронзительный звук огласил улицу, ударился о сырую землю и затих в кустах шиповника. Доля вздрогнула и напряглась всем телом. Она ничего не видела и не замечала вокруг себя, ничего не слышала. Медные звуки отдавались в ушах, мешали дышать. Доля боялась только одного — упасть без сознания в скользкую расхлюпанную сапогами и галошами грязь дороги.
Ей казалось, что она вновь шла за гробом мужа от крыльца до кладбища. Сырые кусты били ее по лицу. Ноги скользили по свежей глине. Впереди на тощей мальчишеской спине качалась бумажка с черными нотными знаками.
Потом оркестранты сыграли последний раз и, опустив инструменты, через картофельное поле в жухлой прошлогодней ботве вернулись в дом на поминки. Музыкантов посадили в отдельной комнате. На длинном застланном старенькой скатертью столе дымились в огромной миске горячие оладьи, желтел в глубоких тарелках мед. Какой-то мужчина молча налил ребятам по стакану водки. Все выпили «за помин души» и стали поглощать белые оладьи, макая их в прозрачный мед.
К вечеру усталые сытые оркестранты двинулись обратно к Суре. На косогоре у кустов сирени их поджидала делегация отпускников из Дома отдыха.
— Ребята, — стали упрашивать они. — Поиграйте нам сейчас на танцах. Радиола сломалась. Под гармонь осточертело. Поиграйте, что вам стоит…
Просили молодые, румяные, нарядные девчата. Парни, недолго поломавшись, согласились. Окруженный низкими темными кустами жасмина, влажно поблескивал деревянный круг танцплощадки. Ребята встали около круга, вскинули инструменты, и лихой фокстрот, дробя сонную тишину бывшей барской усадьбы, полетел в весенние поля и леса. Музыка, расхлябанная, громкая, наглая ударила Долю. Она поднесла мундштук к губам, но в легких не было воздуха. «Как можно, — думала она, — как можно… Ведь только что было все иное…»
— Что тебя не слышно? — хрипло крикнул Степан Степанович, отрывая на секунду от губ трубу. — Громче, громче!.. А я что-то устал, не тяну…
Закручивая руки и ноги, качаясь туловищами из стороны в сторону, пощелкивая пальцами, лихо отплясывали парни и девчата на сырых досках танцплощадки. Крутились и вертелись перед глазами Доли потные лица, растрепанные челки, открытые рты. То она видела пустые доски, между щелей которых кое-где пробивались острые травинки, то снова бас толкал ее в спину — «ум-па-па» — и она вскидывала трубу. Снова кто-то кружился перед ее глазами, потом она видела серые кусты сирени с тяжелыми почками и сизый пустой осиновый лес за бугром. Пот заливал ей глаза. Никогда, даже во время дойки коров в стадах под июльским пеклом, когда гудят гудом руки и разламывается спина, не чувствовала себя так тяжело и трудно она, как во время этих танцев.
Потом настала тишина, и Колька Курицын крикнул:
— Маэстры, перекур!
Доля быстро положила трубу в футляр. Сухо щелкнули замки. Прямо через кусты жасмина и сирени она прорвалась к косогору, целиной спустилась к лодке. Сев на корму, стала смотреть, как над кофейной водой медленно сгущаются светлые сумерки, вспыхивают на другой стороне в деревне огоньки, все плотнее делается синева у горизонта. Покоем и миром веяло над весенней землей. Едва слышные звуки оркестра теперь не задевали Долю.
Кто-то положил ей руку на плечо. Она обернулась и увидела Степана Степановича. Он сел рядом, некоторое время молчал, потом задумчиво проговорил:
— Не убивайся, Доля… Трагедия и фарс — это хлеб искусства… Да — это хлеб искусства! Моя труба медная, но она золотая…
РАЗЛЮЛИ МАЛИНА
После первомайских шумных и долгих
